Форумы портала PNZ.RU
Правила форума
Наш город
Политика
Бизнес
Барахолка
Вопрос -> Ответ
Компы и проги...
Интернет
Сайты Пензы
Хостинг
Телефония
Аудио, видео, фото
Ремонт и сервис
Автострасти
Учеба
Работа
Путешествия
Обсуждение новостей
СМИ
Зона закона
Наука и религия
Здоровье
Культура и искусство
Тусовка PNZ
Кино
Проба пера
Юмор и сатира
Музыкайф...
Дела семейные
Спорт
Киберспорт
Охота и рыбалка
Зверье мое
Строительство и ремонт
Дача, сад и огород
Девичьи тайны
Давай познакомимся
Про "ЭТО"...
Чат и чатлане
Всё обо всём...
Земляки
Заречный - forever
Кузнецк - forever
Радиомодели
Модераторам
Сейчас посетителей на форуме: 1, из них зарегистрированных: 0, скрытых: 0 и гостей: 1
Сейчас этот форум просматривают: Нет
FAQ
Поиск
Пользователи
Группы
Регистрация
Профиль
Личные сообщения
Кто сейчас на форуме
Вход
Имя:
Пароль:
Автоматически
входить при каждом
посещении

Если Вы заметили любую ошибку на страницах портала, выделите слово и нажмите Ctrl+Enter. Сообщение об ошибке будет отправлено редактору без перезагрузки страницы.
Моя библиотека: Библиографии, Эссе, Рецензии, Книги

Список форумов PNZ.RU / Культура и искусство  

На страницу Пред.  1, 2, 3 ... , 9, 10, 11  След.
 Новая тема    Ответить
Предыдущая тема | Следующая тема  
Автор Сообщение

Гость


21.07.2010 22:40    

Что-то как-то поздновато спохватились.
Не заметили?
Проблема не в книгах. Да и вообще, все будет у него хорошо, если больше не возникнет желания заглядывать на пнз.
Smile
 Ответить с цитатой
Fender



28.08.2010 18:08    

Т.Л. писал(а):
Fender, столько лет наблюдаю тебя на сайте... Выбрось всё это, сожги и начни жить, это более ценно...

Если кому интересно, что Татьяна Ларина подразумевает под словом "жить", и что для нее "ценно", то он может просто посмотреть ее профиль и сообщения, их не так много. Как правило именно такие люди и дают советы о "жизни".
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Т.Л.



21.12.2010 2:18    

Fender писал(а):

Если кому интересно, что Татьяна Ларина подразумевает под словом "жить", и что для нее "ценно", то он может просто посмотреть ее профиль и сообщения, их не так много. Как правило именно такие люди и дают советы о "жизни".


Я не предполагала, что форум пнз - подходящее место, для обмена жизненным опытом и интеллектуальными ценностями!
Мне казалось, что данный форум подходит для выяснения вопросов, как починить сломанную посуду и найти нужного врача (в лучшем случае), в худшем здесь выясняют совсем другие вопросы.

Но если вы считаете, что форум пнз - наилучшее и единственно возможное место для изложения жизненных ценностей, приятных разоворов и умных бесед, если вы имеете здесь понимающую и сочувствующую аудиторию, то... успехов вам
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



07.01.2011 13:53    

Т.Л. писал(а):
Я не предполагала... Мне казалось...

В этом нет ничего удивительного. Еще Шопенгауэр заметил, что негры в порту любят собираться толпой и не находят ничего лучшего как любоваться своими тупыми рожами и приплюснутыми носами. Если человека интересует исключительно как подешевше купить билет в Турцию, а там исключительно шмотки, то предполагать у этого же типа параллельный глубокий духовный мир врядли возможно.

Т.Л. писал(а):
Но если вы считаете, что форум пнз - наилучшее и единственно возможное место для изложения жизненных ценностей, приятных разоворов и умных бесед, если вы имеете здесь понимающую и сочувствующую аудиторию, то... успехов вам
Обычный дешевый прием малообразованцев приписывать оппоненту то, чего он не говорил, а дальше довести это до абсурда.
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Негр
Гость


14.10.2011 19:52    

Fender писал(а):
Т.Л. писал(а):
Я не предполагала... Мне казалось...

В этом нет ничего удивительного. Еще Шопенгауэр заметил, что негры в порту любят собираться толпой и не находят ничего лучшего как любоваться своими тупыми рожами и приплюснутыми носами.
Ах ты расист нетолерантный!
 Ответить с цитатой
Гость



28.11.2011 10:15    

[quote="Fender"]
Т.Л. писал(а):
Я не предполагала... Мне казалось...

В этом нет ничего удивительного. Еще Шопенгауэр заметил, что негры в порту любят собираться толпой и не находят ничего лучшего как любоваться своими тупыми рожами и приплюснутыми носами. Если человека интересует исключительно как подешевше купить билет в Турцию, а там исключительно шмотки, то предполагать у этого же типа параллельный глубокий духовный мир врядли возможно.

За Шопенгауэра не скажу.
Я с ним не сидел.
А вот Батюшков предсказал появление Шфендеров, как "мещан духовных", которые гордятся тем, что их не интересует "как подешевле купить билет в Турцию".

"Обычно у тех, кто подражает, находится, в свою очередь, еще более широкий круг подражателей. "Зайдя в конфектный магазин на Кузнецком мосту, - писал поэт Батюшков, - я увидел большую толпу московских франтов в лакированных сапогах, в широких английских фраках и в очках, и без очков, и в растрепанных прическах.
Почитаёте Фендера!
Он в лакированных сапогах, в английском фраке!
Без очков, растрёпан! "Малообразоанцы!"
 Ответить с цитатой
Fender



29.09.2012 18:02    

Ипполит Адольф Тэн
(21.04.1828 – 05.03.1893)




Здесь должна была быть моя статья о Тэне, но я решил не выкладывать ее в сеть по разным причинам. Здесь я публикую лишь выдержки из нее. К тому же я решил изменить формат этой темы на более подходящий для форума.

Три русских революции и длительный период идеологического застоя разорвал связь современных русских с интеллектуальной жизнью и интересами их предков, живших сто или двести лет назад. Если и знают сочинения известных писателей, то в совершенном отрыве от среды, в которой они были написаны и от влияния под которым они сочинялись. Среда была русская, но влияние – европейским. Интерес к западной литературе и особенно к немецкой и французской философии был огромен. И не важно к какой партии кто принадлежал. Например, почвенник Страхов, не только перевел философское сочинение Тэна на русский язык, но и посвятил ему несколько статей в первом и третьем томе «Борьбы с Западом». Известно, что анонимный перевод «Истории революции» принадлежит Лопатину. В последние же несколько лет небывалой всеобщей люмпенизации на интеллектуала и эрудита смотрят как на ненавистного либерала, скучного зануду, неудачника, буквоеда покрытого библиотечной пылью, и даже ... отказывают ему в интеллекте. Классическое образование уже в XIX становилось тяжелой работой на износ. Но тогда его продукт еще имел литературную и эстетическую ценность. Достаточно прочесть любой из журналов того времени - «Русское Богатство», «Исторический Вестник», «Журнал Юридического Общества», «Вестник Европы», «Вестник Иностранной Литературы» и другие. Сейчас образование - это удел узких специалистов. Конкуренция вынуждает копать в одной узкой ямке, где сосед уже не видит сути. Сказать сейчас – он специалист по Шекспиру, почти что выругаться. Мы имеем с одной стороны ученых, которых никто не понимает, а с другой – шарлатанов и дилетантов (теории о Шекспире, код Да Винчи и т.д.). Ипполит Тэн был бы наиболее ненавидим на этом форуме, появись он здесь, а почему, будет ясно из последующего изложения.

Само слово «интеллектуал», как неологизм, появилось во французском языке в конце XIX века и связывалось тогда с делом Дрейфуса, хотя необходимость в подобном понятии назрела немного раньше. Кристоф Шарль, специалист по французским интеллектуалам, называет Ипполита Тэна первым «всеобъемлющим интеллектуалом» (intellectual total – характеристика Сартра, предложенная Бурдьё). В 1897 году журнал La Revue предложил ведущим интеллектуалам эпохи высказаться о Тэне, и два таких непримиримы противника в деле Дрейфуса как Баррес и Дюркгейм высказались о Тэне одинаково восторженно.

Тэн родился 21 апреля 1828 года в Арденнах, бедной негостеприимной местности с мрачным лесом, в маленьком городке Вузье, недалеко от границы с Германией, что дало повод его биографом предположить в нем примесь немецкой крови. О его детстве мало что известно. Семья была небогата, и довольно велика для своего небольшого достатка – трое детей, и нужно отметить, это была протестантская семья. Отец – адвокат, который однако отличался литературным вкусом и дал сыну хорошее домашнее образование, в частности обучил его латыни. Его бабушка была англичанка, а один из его дядей, долго живший в Америке, выучил его английскому. Какое-то время Тэн прожил в интернате, где «шла совершенно противоестественная жизнь». Уже в раннем детстве он мог в уме умножать и делить многозначные числа. После смерти отца в возрасте тринадцати лет он поступил в Бурбонский колледж. Здесь он увлекается логикой Аристотеля и философией Спинозы. В десять лет Тэн заменял собой учителя, если тот бывал болен. Он много читал, и читал ужасающие произведения по своей учености или глубокой древности – от Аристотеля и Платона, до отцов церкви и схоластиков, читал, систематизировал свое чтение, составлял конспекты, делал выписки. Каждый год во время экзаменов у Тэна шла носом кровь и его приходилось лечить пиявками от прилива крови к голове. Колледж Тэн закончил с отличием, получив первую награду по риторике (в 12 лет он мел уже шесть первых наград по этому предмету и множество по другим) в общегородском конкурсе в Париже и первым поступил в Нормальную школу. Эта последняя представляла из себя род учительской семинарии, где вместе с Тэном учились Фюстель де Куланж, Вейс, Абу, Сарсэ и Прево-Парадоль. Именно последнему Тэн писал через год после поступления, что «подавлен бездной работы всякого рода», далее перечисляются новые и древние языки, литература, история, философия, чтение сорока трудных авторов – и все это для успешной сдачи экзамена! Тэн всего лишь двадцатилетний студент, но у него уже есть план работы и цель – не боле и не менее как переделать философию. «Тэн читал Канта и Спинозу для развлечения, в остальное время он перелистывал своих товарищей, это его выражение», жалуется один из его однокашников. «Он изучал нас как апельсины», вторит ему другой. Все к чему прикасался Тэн давалось ему легко, открытия так и сыпались - «Мне думается я открыл несколько вещей и прочную теорию, в особенности – осязательные факты относительно природы души. Не будет ли это слишком смело?».

Преподаватели Нормальной школы отмечали твердый ум и обширные знания Тэна, но все как один указывали на единственный недостаток – крайнюю склонность к отвлечению и любовь к формулам. Тэн «слишком быстро все понимает, толкует, судит и формулирует». Один из них Вашеро писал в своей характеристике «Он слишком любит формулы и определения, которым он слишком часто приносит в жертву действительность, правда – ненамеренно, потому что он совершенно искренен». Другой профессор обвиняет Тэна в том, что на него не влияют реальные предметы, а сам он не обладает живым чувством действительности. Понимал это и сам Тэн - «я иссушил и загубил себя отвлечениями и силлогизмами». Если бы не это понимание все книги Тэна были бы сухи и неинтересны, и мы не говорили бы сейчас о нем. Он заставил себя стать наблюдателем, и хотя поэзия была противна его натуре, все же язык эго стал живым и ярким.

Тэн учился легко, а знания языков, в то время, английского, латинского, греческого и немецкого, а также привычка сортировать факты и склонность к «энциклопедизму» позволило ему уже в 23 года стать настоящим ученым. Он был за время учебы так серьезен, что другие студенты называли его не иначе как месье Тэн. Он прочитал все имеющиеся в библиотеке Нормальной школы книги по философии и истории, а также большую часть художественных сочинений. Французы не ищут философии у других, но не таков был Тэн. Знание языков позволило ему познакомиться с интеллектуальным наследием других народов. «Я читал Гегеля в провинции ежедневно в течении года, я никогда не буду испытывать впечатлений равносильных тем, которые я из него выносил», Стюарт Миль - «ничего подобного не являлось после Гегеля». И все же Тэну пришлось сделался всего лишь провинциальным школьным учителем философии в Невере. Здесь его застал переворот 2 декабря, виновник которого тут же потребовал от преподавателей письменной благодарности за нарушение республиканской присяги. Тэн отказался, получил строгий выговор и был перемещен в Пуатье. Через три недели Тэн убеждается в прочности нового режима «следовательно нам запрещена политическая жизнь, может быть лет на десять. Единственный путь – чистая наука и чистая литература», поэтому нужно «замолчать, повиноваться и жить в науке». «Наши дети, более счастливые, может быть будут обладать двумя благами одновременно – наукой и свободой... Следует ждать работать писать. Сократ говорил только мы занимаемся настоящей политикой, так как политика – наука. Другие лишь приказчики и аферисты».

Тэну запретили вести со студентами беседы на политические темы, и даже читать журналы. Все лекции должны были основываться на строго-классической литературе. Тэн покоряется, но требования начальства растут с его покорностью. Его переводят в Безансон однако Тэн отказался, вышел в отставку и уехал в Париж. Ему было двадцать пять лет.

В столице он проводил все время в библиотеках, политика и светская жизнь не интересовала его. Тэн с ужасом глядел на своего однокашника Эдмона Абу, который каждый вечер бывал на трех приемах. Также неодобрительно он поглядывал на белые жилеты другого однокашника Прево-Пародаля. Тэн же уединялся в свое маленькой комнатке на улице Мазарини и, по его выражению, «чертил на бумаге черные линии, извлеченные из его мозга», превращавшиеся постепенно в страницы, страницы в статьи, которые он нес немедля к издателю. Ему приходилось терпеть все невзгоды парижского литератора, получать нелепые возражения, задержку или отказ в печати. Он сотрудничал с «Revue l’instruction publique», потом не без сложностей попал в «Revue des deux mondes» и «Journal des debats». Недостаток средств вынудил его к частным урокам. Скоро денежный мотив стал основным. Он писал для Абу «труд по истории Греции по сто франков за лист». Иногда в подобной работе он доходил до изнеможения. Тэна мучила мигрень. Даже в этом положении он не жаловался, но иногда его охватывало сомнение. Тэн писал Сукау: «Может быть мы ошибаемся! Может быть истинная жизнь – иметь красивый загородный дом, найти себе нежную, рассудительную жену и, положив ноги на решетку камина, по-супружески и по-родительски сидеть по вечерам в халате и туфлях». Впрочем подобные сомнения быстро улетучивались: «Стали бы держаться ремесла, которого держусь я, если бы не верили, что его идея верна? Нет, сто раз нет! В тысячу раз лучше бы было сделаться банкиром, бакалейщиком: по крайней мере, нажил бы деньги, имел бы дом, семью, свежий цвет лица и удовольствие спокойно переваривать обед за десертом. У нас только одно вознаграждение – внутренняя вера, что мы нападем на какую-нибудь очень могущественную общую идею, которая через одно столетие будет управлять целой областью человеческих познаний и исследований».

Все свое время он посвящал мышлению, благо имелся громадный запас знаний, который он увеличивал постоянно и учился всему, к чему имел хоть малый интерес. Тэн изучал физику, анатомию, физиологию и психологию. Он посещал лечебницы для душевнобольных, считая что патологии могут приподнять завесу над механизмом мышления. Его кредо выражено в письме к Прево-Парадолю от 20 марта 1849 года: «Если я взял на себя профессорство, то лишь потому ,что считал его самой дорогой сделаться ученым. Я хочу быть философом, и так как ты теперь понимаешь смысл этого слова, то видишь, какая последовательность размышлений и серия знаний требуется мне. Если бы я хотел просто выдержать экзамен или занять кафедру, мне не нужно было бы слишком себя утомлять. Достаточно было бы запаса чтения или ненарушимой верности доктрине учителя в совокупности с полным невежеством в философии и современных знаниях. Так как я скорее брошусь в колодезь, чем отдамся всецело ремеслу, потому что я учусь ради необходимости знания, а не куска хлеба, то хочу полного образования. Вот что меня бросает во всевозможные изыскания и заставляет, когда я выйду из школы, изучать, кроме того, социальные науки, политическую экономию и естественные науки. Жизнь длинна, вот для чего она мне послужить, но что у меня отнимает более времени - это личные размышления; чтобы понимать, надо искать; чтобы верить философии, надо ее самому переделать, исключая тех изысканий, которые уже сделали другие. Знай что мне нравится более твоя холодность, отвращение, скептицизм и честолюбие, чем прежние слепые, страстные, необдуманные размышления; из этого выйдет, что ты будешь смотреть на жизнь не серьёзно и проведешь ее приятнее: также случится, что в день, когда ты устанешь от этого вялого и колеблющегося состояния, ты будешь в состоянии найти без предубеждения твердую почву, на которой наконец отдохнешь».

Уже в молодости Тэн был настоящим классическим философом с тягой к идеальному и презрением к людям: «Теперь ты ближе ко мне, чем прежде. Свойство размышлений - умиротворить душу и, возвысив ее, сделать индифферентной. Вот что со мною случилось: как и ты я дошел до великого презрения к людям, сохраняя большой восторг к человеческой природе; я людей нахожу смешными, беспомощными, страстными, как дети, глупыми и тщеславными, в особенности невеждами в силу предрассудков. Сохраняя наружно вежливость, я смеюсь втихомолку, настолько я нахожу их уродливыми и идиотами; не правда ли, ты то же самое чувствовал прошедший год. Ты мне об этом говорил, но я тебя не слушал, затерявшись в созерцании человека, находившегося во мне. Я пришел оттуда, где ты теперь, но сохранив мои первые мнения о человеческой природе и глубокую любовь к этому прекрасному, но странному предмету. Оба эти чувства прекрасно согласуются между собою, так как лучше сожалеть людей, чем видеть, что они с такой совершенной субстанцией достигают лишь положения дураков, неистовых или негодяев. Из этого следует, что моя любовь, отстраняясь от отдельных предметов, простирается к главным или идеальным, как искусство, целое человечество, и в особенности любовь к природе. Вчера я был в ботаническом саду и смотрел в уединенном месте на зеленые, молодые, не обработанные, цветущие поляны. Солнце сияло, и я видел эту внутреннюю жизнь, циркулирующую в тонкой материи и в сильных густых стеблях. Я чувствовал, как мое сердце билось, и вся моя душа дрожала от любви к этим прекрасным, спокойным, великим и странным существам, которые называют природой. Я их люблю, люблю, я их чувствую повсюду: в небе, и растениях».

Для получения докторской степени ему нужно было защитить две работы – на французском и латыни. С головокружительной быстротой он пишет две диссертации – с половины апреля до июня. Латинской темой он выбрал диалог Платона, а французской был трактат «Об ощущениях». Этот последний был отклонен из-за «философского яда», замеченного одним из профессоров. Тогда Тэн выбрал безобидную тему о баснях Лафонтена. Трактовка темы была очень оригинальна, здесь впервые появилась идея Тэна о влиянии среды на произведения литературы. Диссертация привела начальство в ужас, но оно вынуждено было преклониться перед талантом Тэна и присвоить ему степень доктора (1853). Он также сделался студентом естественником, посещал лекции и операции в Сорбонне. После Лафонтена он написал «Путешествие по Пиренеям» по заказу Гашета. Уже в следующем году он попробовал свои силы на менее безобидной теме и получил премию Академии за «Опыт о Тите Ливии». Впрочем академики всячески мешали присуждению премии, поскольку находили сочинение слишком оригинальным, хотя оно и было лучше других работ представленных на конкурс, они отложили вручение приза на целый год (1855), предложив исправить некоторые места (оскорбительный отзыв об истории Боссюэ). Но уже через год академики пережили много неприятных минут, года Тэн выпустил эту работу предварив ее предисловием, где провозглашал учение Спинозы о человеке и нравственном автоматизме человеческих поступков.

В Париже Тэн нашел своего товарища Плана, известного издателя иллюстрированного журнала «Парижская жизнь». Тот с таким тщанием изучал нравы парижан, что сделался безнадежным пессимистом. Тэн разделял взгляды своего друга и считал что нужно понизить зависимость от внешнего мира и жить образами. «Таков наш опиум». Положительный мир необитаем, «особенно в наше время» и нужно выдумать какое-нибудь алиби. Например, история – люди жили и в худшие времена. Тэн даже написал эссе о Плана, как впрочем и о другом своем друге – математике и ориенталисте Воепке – отшельнике, поборнике чистой науки. Примечательно, что свою статью о нем Тэн заканчивает весьма пессимистично: «Никто не был достойнее его – любви, удивления, жизни. И он не был ни любим, ни ценим, как следовало, и умер в 37 лет».

В 1855 году он опубликовал 19 статей и очерк путешествия по Пиренеям. В 1856 – 30 статей – это рецензии на «Мемуары» Сен-Симона, «Историю Английской революции» Гизо, на книги Диккенса, Шекспира, Менандра. Эти эссе оказались заготовками к двум книгам «История английской литературы» (1864) и «Французская философия XIX века» (1857). В 1857 году Тэн собрал в одном томе все статьи, напечатанные «Revue l’instruction publique». Его успех, хоть и медленно, но увеличивался с каждой статьей, с каждой книгой. Он знал, что хочет и работал.
Когда Тэн сделался знаменитым, он покинул кабинет, но и в обществе он наблюдает. Он не любил общества и утешался только его анализом, который он не оставлял нигде. Он составил серию портретов. Например Флобер – «большой крепкий мужчина, несколько квадратный, с густыми усами, несколько тяжеловатый, похожий на кавалерийского капитана, поживший, который не прочь выпить рюмочку». Гонкуры – «оба они не блестящи, немного откормленные... они обтесались возле артистов». Впрочем, Гонкуры в долгу не остались, вот их характеристика Тэна (1863): «Худой, слабый, резкий, с жидкой бородою, глаза его скрыты под очками, но, когда он говорит, его лицо одушевляется, а когда он слушает, весь его взгляд делается приятным; его слова положительны и выходят изо рта с такими длинными зубами, как у старой англичанки. Этот Тэн – воплощение в теле и костях современной критики, разом очень ученой, очень тонкой, и часто настолько извращенной, как нельзя себе вообразить. В нем упорно сохранились остатки профессора, читающего лекции. От этого не отделаешься, но эта университетская привычка искупается большою простотою, замечательным мягким обращением, вниманием хорошо воспитанного человека, вежливо отдающегося другим». Эмиль Золя, горячий поклонник Тэна писал о нем так: «Надо представить его в кабинете, в библиотеке, везде, где есть книги, которые можно читать. Он быстрыми шагами проходит по улицам не видя современной жизни; если он и обращает на нее внимание, то не иначе как с определенной целью, чаше всего с предвзятой идеей, и довольствуется беглыми наблюдениями, которые затем обобщит и разовьет в подкрепление какого-нибудь тезиса. Его не встречают ни в театре, ни в салоне, ни среди уличной толпы. Он игнорирует нашу эпоху и знаком лишь с теми сферами, которые специально изучал. Книги – вот его близкие приятели, его товарищи; они образовали и поддерживают его, руководят им. Он привык с ними обращаться, он находит в них как бы громадный гербарий, в котором собраны все людские засушенные растения.

Тэн жил в то время только для общих идей. Думать было его сущностью. В 1857-59 годах у него была болезнь горла, оказавшаяся сущим бедствием, так как отвлекала его от мыслительной работы. При малейших попытках думать его останавливали нестерпимые боли. Он мог ходить или сидеть, но не размышлять. Часами он сидел неподвижно с закрытыми глазами. Чтобы его развлечь приходил чтец, который монотонным голосом читал сорок томов «Histoire parlementaire de la Revolution». Тэн предпринял путешествие, которое принесло некоторое облегчение, которое впрочем оказалось обманным. 1856 год был самым ужасным «У меня нет более уроков, я избегаю думать...». Казалось привычный мир рушится, но Тэн оставался твердым, как и подобало философу. «Сначала я был опечален, но затем прочел себе нравоучение и снова пришел в равновесие». 30 июня 1859 года он писал Сукау, что ему лучше, но он не может ни читать, ни писать более часа.

С 1864 по 1869 год Тэн читал лекции по теории искусства в Школе изящных искусств. Эти лекции были напечатаны, а затем объединены в одну книгу, которая наряду с его «Итальянским путешествием» является знаменитой тэновской эстетикой изобразительных искусств. Резонанс, и во Франции, и в мире был огромен. Сразу же после публикации первой лекции, она была переведена на русский язык Чуйко. Всего же до революции вышло пять изданий, одно в советское время (не считая отрывков) и два в современной России. В 1870 Тэн выпускает свой двухтомный труд по психологии, когда-то забракованный, как диссертация в Сорбонне. Во время осады Парижа немцами Тэн жил в провинции, но после вернулся к преподаванию в Школе изящных искусств. Преподавал он и во время Коммуны до апреля 1871 года, когда события сделали невозможным продолжение лекций. Тэн уезжает в Англию, читать лекции в Оксфорде. Сюда приходили известие одно ужаснее другого – жестокие условия мира, пожар Парижа, болезненные судороги вновь народившейся республики. У Тэна появилась идея фикс – во всем виновата демократия и парижская толпа. На кабинетного эрудита произвело страшное впечатление разнузданное буйство черни – грубой непросвещенной толпы, готовой превращать в пепел великие произведения искусства. Тэн всегда говорил, что он «не любит политику, но любит историю». Он всегда был аполитичен, хоть и считался демократом. Крики черни за окном сделали его консерватором. Тэн дважды забаллотированный был наконец избран в Академию в 1878 году. После выхода двух томов «Истории революции». За него голосовали те, кто раньше сопротивлялся его избранию.

Теперь я немного расскажу о книгах Тэна, которые читал и которые конечно же рекомендую. Собственно рекомендация и является моей целью. На мой взгляд лучшая книга Тэна – это «История английской литературы», к которой примыкают «Очерки путешествия в Англию». У Тэна удивительная способность в отступлениях писать умно ни о чем. Часто он высказывает совершенно противоположные мнения об одном и том же человеке в соседних абзацах, что возможно недостаток ясности перевода. Во всех четырех томах он чаще всего поминает Свифта и сравнивает с ним ... Теккерея, и даже Карлейля, признавая за Свифтом самый чистый английский humor. «Историю английской литературы» Тэн заканчивает Теннисоном. Ярко, с чувством описывая английскую, а затем французскую жизнь, он сравнивает его с Альфредом Мюссе (Мюссе, Бальзак и Стендаль – любимые писатели Тэна) и заканчивает книгу: «Я люблю его больше, чем Теннисона». Странный, неприятный для англичан эпилог. Его очерки страдают теми же недостатками. Он пишет, что приятно видеть стройного подтянутого англичанина в Гайд-парке и тут же говорит, что обычный английский тип – это толстый коротышка с рыжими бакенбардами и бульдожьей рожей. Тэн был в театре и видел «Макбета». Свои впечатления он сопроводил рассуждением и пришел к выводу, к которому уже приходил Аристотель по поводу Эсхила и Еврипида. А именно, что Шекспировские трагедии лучше читать, а не смотреть на сцене. Я это отметил потому, что один старый пьяница, постоянно страдающий от отсутствия женской ласки, а потому принявший вид театрала, чтобы ловить неопытных любительниц театра в этой среде, серьезно утверждал, что истый театрал ничего не читает, ничего не понимает, а определяется только физическим присутствием своего жирного тела в «храме». Тэн посетил Англию трижды, записки он вел во время своего второго путешествия в 1962 году. Ему пришлось видеть самый звериный оскал капитализма. Во Франции после всех революций не было ничего подобного. С одной стороны безумная роскошь, громадные дворцы, парки, доки, заводы, фабрики, с другой грязные рабочие кварталы, голодные оборванные дети, худые женщины с впалыми глазами и звериным недоверием в глазах, земляные каморки, в которых ютится семья из пяти-шести человек, пища которой зависит исключительно от здоровья главы семейства. Этот последний ходит в грязной одежде, которую носил когда-то джентльмен, что добавляет дикости ко все этой картине. Многие месяцами спят на улице, и это тогда, когда в Англии даже в середине лета не обойтись без камина. Картины ужасны, неудивительно, что в Европе в середине XIX века было так много левых, социалистов, анархистов и коммунистов. При всем при том Тэн отмечает, что английский народ не способен на бунт. Беспробудное пьянство... Рабочий в Манчестере тратит от половины до трех четвертей заработанных денег на джин и портер. Однажды содержатель прачечной вернул Тэну белье, потому что прачки пили всю неделю и неизвестно когда остановятся. А в одном из номеров «Таймс» он прочитал об одной местности, где большая часть брачных контрактов подписана крестом, потому что брачующиеся были настолько пьяны, что не могли подписываться полным именем. В Лондоне полно пьяных женщин, в первом классе поезда обязательно пьяный джентльмен. В простом народе этот порок еще более распространен. В Лондоне 11000 магазинов, торгующих алкоголем, тогда как мясных и булочных всего 4000. Каждую неделю в четырнадцать самых крупных из них бывает до двести семидесяти тысяч покупателей. В Глазго на десять домов – один кабак. В Манчестере рабочие тратят на водку за год один миллион фунтов стерлингов. В средних учебных заведениях – детское пьянство. В Оксфорде от него только- только избавились. При всем при том – ярый пуританизм. Во время визита Тэна королева выпустила указ, запрещающий играть в карты даже в частных домах, а также и пить, но всегда можно найти способ открыть дверь кабака... пьют в дальних комнатах. Англичане признают только крепкий портер, который к тому же разбавляют водкой. Лондон огромен, но архитектура безвкусна и искусство пошло. «Очерки» заканчиваются тем же, чем и «История литературы» - сравнением с Францией. Скорее, скорее домой! Тэну надоел лондонский туман, низкое безотрадное небо, смог Манчестера, грязь Ливерпуля.. «Возвратись в Кале, мы несемся нигде не останавливаясь в Париж». В Париж, в Париж! Вместе с Тэном и я возвращаюсь в Париж. Даже при хорошем слоге 2000 страниц утомляют.

Другая книга Тэна – «Французская философия», где он сокрушает философов старшего поколения, и делает он это легко, убивая наповал эклектиков и метафизиков острым словом, иронией, живописной картиной и игрой молодой фантазии. Первым уничтоженным философом оказался Ройе-Коллар. Это человек, сидевший когда-то на одной скамье с Дантоном, переживший якобинский террор и с отвращением взиравший на тиранию Наполеона, только в 1810 году согласился занять кафедру философии в Сорбонне. Тэн же сочиняет о нем юмористический рассказ, как прогулка вдоль Сены и книжка в 30 су сделала Ройе-Коллара философом. Но у Тэна, кроме юношеского задора были и личные причины. Именно ученик Ройе-Коллара Кузен был председателем комиссии, которая провалила Тэна на защите летом 1852, годом ранее на экзамене по философии, а затем через год осудила «Тита Ливия». Легко представить с каким настроением самоуверенный Тэн выслушивал замечания по поводу своих работ а затем должен был вымарывать неугодные места. В книге о философах Тэн отводил душу и делал расчет со своими экзаменаторами. Отсюда смехотворная роль как ученика Рида Коллара и фантастическая биография Кузена. Их философия носила большей частью практический характер. Кузен открыто призывал молодежь к возвышенному положительному взгляду на жизнь и борьбе против вольтерьянства. Тэн издевается над претензиями Кузена. Положение вещей, когда философия из науки превращается «в воспитательную и правительственную меру, для него неприемлемо». Третий философ осуждаемый Тэном - Жуффруа Закончил Тэн статьей «О методе».

Самой знаменитой книгой Тэна, все же является его история Французской революции. Книга называется книга называется "Происхождение современной Франции", где старому порядку, революции и империи должно было отводиться по одной книге, но революция разрослась в целых три. Книга не окончена, последний пятый том встречается редко, за исключением первой книги про Наполеона. Он действительно очень скучен и я читал его столько же времени, столько первые четыре. Собственно это не история, здесь нет последовательного описания событий, например, бегство в Варен и казнь короля вообще не упоминаются. Тэн излагает суть событий и их источник, часто просто перечисляя отдельные факты или прямо цитируя источники. То что в результате появилась гневная инвектива против якобинцев и левых, знают все. Даже русские эмигранты были разочарованы второй книгой. Пятая книга добавила ему врагов среди бонапартистов. Принцесса Матильда отказала ему в посещении ее салона, а принц Наполеон грубо ответил печатно. Тэн собственно не историк, за эту тему его заставила взяться революция 71 года. Удивительно, что в нарисованном Тэном портрете якобинца, можно легко узнать современного люмпена, даже с этого же форума.

Собственно вот перечень сочинений Тэна, которые есть у меня в библиотеке:

1. Тит Ливий. Критическое исследование (в переводе Е. И. Герье и переводе А. Иванова и Е. Щепкина) 1856
2. Французская философия XIX века 1857 (отрывок)
3. Критические опыты по истории (1858) («Гизо»)
4. Английский идеализм. Этюд о Томасе Карлейле (1864)
5. Английский позитивизм. Этюд о Стюарте Милле 1864 (в переводе Н. Хмелевского и в переводе А. Рябинина и М. Головнина)
6. История английской литературы 1864
7. Философия искусства 1865 (в переводах А.Н. Чудинова, А. Г. Левинтова и В. Чуйко)
8. Современные английские писатели (1865)
9. Новые критические опыты по истории (1865) («Бальзак» (в переводах С. Шкляра и В. Чуйко), «Расин», «Буддизм», «Мормоны»)
10. Философия искусства в Италии 1866 (в переводе Н. Соболевского и А.Н. Чудинова)
11. Путешествие по Италии 1866 (в переводе П. П. Перцова)
12. Парижские нравы. Жизнь и размышления Фредерика Томаса Грэндоржа 1867 (Главы «Молодые девушки», «Молодые люди», «Свет», «Тэт-а-тэт»)
13. Об идеале в искусстве 1867 (в переводе А.Н. Чудинова)
14. Философия искусства в Нидерландах 1868 (в переводе Н. Соболевского и А.Н. Чудинова)
15. Об уме и Познании 1870
16. Философия искусства в Греции 1870 (в переводе А.Н. Чудинова)
17. Очерки Англии 1871
18. Происхождение современной Франции Том 1 Старый порядок 1875
19. Происхождение современной Франции Том 2 Революция: - I Анархия 1878
20. Происхождение современной Франции Том 3 Революция: - II Завоевания якобинцев 1881
21. Происхождение современной Франции Том 4 Революция: - III Революционное правительство 1883
22. Происхождение современной Франции Том 5 Современный режим 1890-93

Все это находится в следующих книгах, которые «стоят на полке»:

1. Ипполит Тэн «Английский позитивизм. Этюд о Стюарте Милле» в книге «Наведение как метод исследования природы» С. - Пб. «Типография И. И. Глазунова»1866
2. Ипполит Тэн «Лекции об искусстве» С.-Пб. «Типография Э. Метцига» 1866
3. Ипполит Тэн «Критические опыты» С.-Пб. «Типография Н. Неклюдова» 1869
4. Ипполит Тэн «Развитие политической и гражданской свободы в Англии в связи с развитием литературы» Том 1 С. –Пб. «Общественная польза» 1871
5. Ипполит Тэн «Развитие политической и гражданской свободы в Англии в связи с развитием литературы» Том 2 С. –Пб. «Общественная польза» 1871
6. Ипполит Тэн «Очерки современной Англии» С.-Пб. «Типография Дома Призрения Малолетних Бедных»1872
7. Ипполит Тэн «Новейшая английская литература в современных ее представителях» «Типография М. Стасюлевича» 1876
8. Ипполит Тэн «Тит Ливий. Критическое исследование» М. «Издание К. Т. Солдатенкова» 1885
9. Ипполит Тэн «Бальзак» С.-Пб 1894
10. Ипполит Тэн «Об уме и познании» С.-Пб. «Издание Л. Ф. Пантелеева» 1894
11. Ипполит Тэн «Тит Ливий. Критическое исследование» Издание второе М. «Издание К. Т. Солдатенкова» 1900
12. Ипполит Тэн «Жан Расин» в книге Жан Расин «Избранные сочинения» С.-Пб 1903
13. Ипполит Тэн «Происхождение современной Франции» Том 1. С.-Пб. «Типография П. Ф. Пантелеева» 1907
14. Ипполит Тэн «Происхождение современной Франции» Том 2. С.-Пб. «Типография П. Ф. Пантелеева» 1907
15. Ипполит Тэн «Происхождение современной Франции» Том 3. С.-Пб. «Типография П. Ф. Пантелеева» 1907
16. Ипполит Тэн «Происхождение современной Франции» Том 4. С.-Пб. «Типография П. Ф. Пантелеева» 1907
17. Ипполит Тэн «Происхождение современной Франции» Том 5. С.-Пб. «Типография П. Ф. Пантелеева» 1907
18. «Памятники мировой эстетической жизни» Том 3 сс. 733-741 М. «Искусство» 1967
19. Ипполит Тэн «Философия искусства» М. «Изобразительное искусство» 1995 (репринт издания 1913 года)
20. Ипполит Тэн «Философия искусства» М. «Республика» 1996 (печатается по изданию 1904 года)
21. «Философия и философы» М. «Остожье» 1998
22. Ипполит Тэн «Путешествие по Италии. Том I» М. АРТ-РОДНИК 2008 (печатается по изданию 1913 года)
23. Ипполит Тэн «Путешествие по Италии. Том II» М. АРТ-РОДНИК 2008 (печатается по изданию 1916 года)




К сожалению список этот не полон, у меня нет книг
1. Ипполит Тэн «Парижские нравы» 1880
2. Ипполит Тэн «Французская философия первой половины XIX-го века» 1896
3. Ипполит Тэн «О методе критики и истории литературы» 1896
4. Ипполит Тэн, Чарльз Дарвин «Наблюдения над жизнью ребенка» 1900
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



30.09.2012 0:15    

К сожалению, теперь здесь нельзя править. Я хотел бы добавить только один факт, для меня лично, очень важный. Фридрих Ницше напечатавший в 1886 году за свой счет книгу "По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего", пребывал в отчаянии из-за отсутствия положительных рецензий и спроса публики (было продано всего 114 экземпляров). И тогда же в августе он послал свою книгу Ипполиту Тэну и Брандесу. Второй ничего не ответил, а Тэн отозвался на книгу с величайшей похвалой и тем самым морально поддержал Ницше. Только за это потомство должно быть ему благодарно.
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



09.03.2013 19:44    

Жак Николя Огюстен Тьерри
(10.05 1795 – 22.05 1856)




Огюстен Тьерри принадлежит к тем писателям, сочинения которых, если и устарели, с точки зрения современной науки, остаются однако же литературным памятником и, главное, являются квинтэссенцией моральной и умственной энергии эпохи, а также фундаментом для развития позднейших поколений. Детство его прошло при диктатуре Наполеона, времени, по выражению самого Тьерри, «подавления политической и интеллектуальной свободы, бесчинства полиции, злоупотреблений рекрутских наборов и чрезвычайных военных судов, непомерной тяжести налогов и тиранических ограничений торговли». Нам со стороны, наполеоновское правление кажется периодом наивысшей славы Франции за всю ее историю, но изнутри это было время полицейщины, цензуры и квасного патриотизма. Особенно история была загнанна в угол. В качестве образца предлагались плоские безжизненные компиляции Велли и хронология Эно, которые Наполеон считал «хорошими классическими книгами». Все должно было служить воспитанию патриотизма в духе империи и преданности лично особе императора. Неудивительно, что названные книги Наполеон поручил доработать и дополнить министрам полиции и внутренних дел. Интеллигенция не могла простить Наполеону еще и того, что он, создавая свой политический строй, не учитывал ни всего предыдущего исторического развития Франции, ни тем более ее будущего. Когда при императоре зашла речь о том, что при любом его преемнике империя неминуемо развалится, он только пожал плечами и ответил, что если в этой стране все дураки, то это не его проблемы.

В этот период интеллектуального голода появился псевдоисторический роман Шатобриана «Мученики» и произвел сильное волнение в умах молодежи. Возможно и Тьерри заинтересовался историей под впечатлением от романа, который он прочел в 1810 году. «Этот момент, быть может, был решающим для моего будущего призвания», - так он писал Шатобриану. Многие впрочем сомневаются в искренности Тьерри в письме к именитому автору. Неудивительно поэтому, что Реставрация дала такое небывалое развитие, так долго подавляемой деспотом, исторической науки. Конечно и XIX век сделал кое-что для истории - Вольтер и Мабли, Монтескье и Кондорсе, но то, что они знали из книг, поколение Тьерри видело собственными глазами - революции, перевороты, войны, падение одних государств и образование новых. «Пусть каждый мыслящий человек проверит по собственным воспоминаниям то, что он читал или слышал о событиях прошлого, и он тотчас же почувствует жизнь под пылью прошедших веков. Среди нас, людей XIX века, нет ни одного, кто не знал бы больше Велли и Мабли, больше самого Вольтера о восстаниях и завоеваниях, распаде империй, падении и реставрации династий, демократических революциях и сменяющих их реакции». Быстрое развитие исторической науки дало повод Тьерри воскликнуть: «Я испытываю счастье, увидеть то, о чем я больше всего мечтал - исторические труды завоевали себе наибольшую популярность в общественном мнении; ими занялись самые первоклассные писатели. Существовало мнение, тогда казавшееся вполне обоснованным, что именно история наложит свой отпечаток на XIX, как философия дала свое имя веку XVIII.

20-30 года «были такие десять лет, каких Франция никогда не знала». В 1821 году начали выходить «Письма об истории Франции» самого Тьерри. В том же году Сисмонди опубликовал первый том «Истории Французов». В 1822-23 годах печатался «Опыты по истории Франции» Гизо и первый том «Французской революции» Тьера, в 1824 «История бургундских герцогов» Баранта и «Французская революция» Минье, в 1825 «История завоевания Англии норманнами» Тьерри и «История английской революции» Гизо, в 1827 Тьерри перепечатывает «Письма об истории Франции», а Тьер заканчивает «Историю французской революции», в 1828 Гизо преподает в Сорбонне откуда появляются «История цивилизации во Франции» и «История цивилизации в Европе». Именно отпечатком этого времени – бурного развития истории и либеральных идей, являются сочинения Огюстена Тьерри, о которых Ренан говорил, что это «совокупность идей, которые реставрация называла либерализмом, - душа его истории, муза, его вдохновляющая, вера, его поддерживающая».

Он родился в Блуа, главном городе департамента Луары-и-Шера в семье мелкого чиновника, аккуратно отправлявшем свою должность при всех сменявших друг друга режимах. Свое среднее образование Тьерри получил в местном колледже, когда «изящное рабство одно преподавало в школах; когда заставляли Вергилия предсказывать рождение сына деспота, когда перед молодежью профанировали великие слова – отечество и честь, - когда фразы пустой риторики и ледяные цифры алгебры были единственной пищей для души французского гражданина». По окончании колледжа Тьерри едет в Париж и поступает в 1811 году знаменитую, созданную революцией, Нормальную школу. Здесь Тьерри попадает под влияние Ройе-Коллара и Ляромингьера. Однако и в этом месте чувствовалось влияние наполеоновской деспотии. По окончании школы в 1813 году он был назначен профессором в Компьен. В это время происходит одно важное событие, повлиявшее на судьбу Тьерри самым решительным образом, а именно его знакомство с Сен-Симоном. О взаимоотношениях Тьерри и Сен-Симона писали Вейль, Дюма, Леруа, Гуйе, Манюэл, а у нас Иванов, Виппер, Кучеренко, Далин, Реизов, Алпатов, Вайнштейн. Как мы видим из количества сочинений тема эта была очень интересна, как с биографической, так и с идеологической точки зрения. Познакомил Тьерри с известным философом видимо Шарль-Этьен Гиллери, однокурсник Тьерри и секретарь Сен-Симона. На его похоронах в Брюсселе 4 мая 1861 года Теодор Вархаеген сказал, что тот «долгие годы был секретарем Сен-Симона..., а когда покинул его, то оставил своим преемником Огюстена Тьерри». То что именно он рекомендовал своего друга видно из письма Сен-Симона Гиллери от 16 апреля 1814: «Тьерри, о котором вы пишете, замечательный молодой человек». Другие исследователи предполагают, что человеком, указавшим Сен-Симону на будущего историка был другой товарищ Тьерри по Нормальной школе - физик Пекле на том основании, что в конце ответного письма Тьерри пишет: «Разрешите, милостивый государь, поздравить моего друга Пекле с тем счастливым случаем, который свел его с Вами».

1813 год был очень тяжелым для Сен-Симона в материальном плане: «Вот уже две недели я сижу на хлебе и воде, работаю в нетопленной комнате; я все продал, вплоть до одежды, чтобы оплатить издержки на переписку моих трудов». Подобные лишения философ терпел ради того, чтобы от руки переписать свой «Опыт науки о человеке». В переписи участвовал и его секретарь Гиллери, всего же было издано шестьдесят экземпляров. Все они были предназначены для рассылки избранным ученым и политическим деятелям. Кто бы ни указал Сен-Симону на Тьерри, присылка рукописи, на которую были потрачены такие усилия, девятнадцати летнему юноше факт беспрецедентный. Записка эта решала вопросы высшей политики с культурно-философской точки зрения. Автор призывал переустроить европейское общество на основе анализа прогресса человека как социального существа. Идея эта была близка Тьерри, как либералу. Он ответил Сен-Симону письмом от 13 января 1814 года, впрочем весьма сдержанно. Нужно сказать, что именитый философ мало заботился о ясности изложение, и Тьерри указывает ему, что нужно сделать эти идеи более доступными для широкой публики, а также дает обещание первые опыты своего пера посвятить сим «прекрасным идеям», но одновременно просит не называть его имени редакторам журналов, так как его участь зависит от людей менее всего обладающих здравым смыслом.

В январе 1814 года австрийцы оккупировали Компьен, Тьерри лишился места учителя и вернулся в Париж, уже в качестве секретаря Сен-Симона. В октябре же появилась совместная статья Сен-Симона и «его ученика» Тьерри «О переустройстве европейского общества» . Это преобразование ни много ни мало предполагало образование Европейского союза и Европарламента. Сделать это предлагалось по образцу английского. Известно, что Сен-Симон считал английский политический строй несовершенным, а английскую конституцию видоизмененным феодализмом. Из своего пребывания в Англии он вынес убеждение, что англичане могут давать только идеи старые и использованные. Можно сделать вывод, что в этом сочинении он уступил своему ученику. Например, в «Переустройстве» сочувственно написано о судейском сословии , для Сен-Симона же адвокаты и легисты – люди причинившие Франции величайшие бедствия со времен революции.

Второе совместное сочинения (уже без слова ученик) вышло 18 мая 1815 года и называлось «Мнение о мерах против коалиции 1815 года». «Мы полагаем, что политика, которая когда-то была уделом кабинетов, принадлежит теперь народам. Общественное мнение отныне - активная сила; оно не только контролирует, но и диктует; не только регулирует, но и сообщает политике определенное направление». За два месяца до этого Сен-Симон выпустил брошюру о нашествии Наполеона на Францию, где призывал встать на защиту Людовика XVIII, Тьерри же не связывал свободу с бурбонской династией. Вторая брошюра была развитием идеи союза Англии и Франции. Опять здесь видны противоречия со взглядами Сен-Симона. В брошюре говорилось о новой конституции в связи с революционной обстановкой. Сен-Симон же считал революционное созидательство неплодотворным, и вообще отдавал это ученым, а не политикам.

Последний раз, как секретарь, Тьерри участвовал в написание книги «Союз литературы и науки с торговлей и промышленностью» совместно с Сент-Обэном, Огюстом Контом и Шапталем. Он написал политический раздел. В самом начале он дает определение народа – это не чернь, не численность население и не шайка. Для Тьерри народ, третье сословие - это то, что сегодня назвали бы креативным классом – те, кто думает и обладает образованием – это нация. Народ – это производители, начиная с крупных буржуа и заканчивая профессиональным рабочим. В основе либерального символа того времени лежала собственность, как вещь дающая право голоса. Сословие собственников открыто для тех, кто заинтересован работать. Поэтому Тьерри горячо защищает экономическую свободу, свободу от вмешательства правительства «всякий человек - не идиот и не калека – нуждается только в свободе, чтобы жить». Поэтому Тьерри считает вредным милитаризм. Войны разоряют тех, кто работает и являются аттракционом для тунеядцев. Как историк Тьерри находит истоки этой политической формы в социальной революции XII века. Эта идея объединения общин и короля против феодализма была заимствована Сен-Симоном у своего ученика. Сен-Симон обычно всегда щепетильный в указании своих источников, в данном случае умолчал об авторе этой мысли. Причиной видимо послужили их идейные расхождения. Тьерри около 1817 года сосредотачивает свое внимание на общинной революции и приходит к убеждению о ее громадном значении, пока непонятом.

Летом Тьерри объявляет себя «приемным сыном Сен-Симона» , а уже в сентябре у последнего новый секретарь – Огюст Конт. О причинах разрыва объявлено не было, но посторонний источник рассказывает о том, что учитель тиранизировал ученика, и Тьерри объявил, что не понимает «ассоциации», т.е. совместной работы без свободы и покинул Сен-Симона. Это объяснение принято всеми в укоризненном духе для Сен-Симона и его характера. Ренан вообще считал их «ассоциацию» незначительной случайностью. Литре отмечает в связи с этим «серьезность и прямоту ума» Тьерри. Позднейшие критики усмотрели причину разрыва в «новых опасных социальных теорий», которые испугали его ученика. Но эти теории обосновываются позднейшим сен-симонизмом Анфантэна и к Сен-Симону 1817 года не имеют никакого отношения.

Мы никогда не узнаем, что в точности послужило причиной разрыва, доступны только некоторые факты. С одной стороны Тьерри вырвал все листы с нераспроданных экземпляров «Политики», где упоминался «приемный сын», никогда не упоминал имени Сен-Симона и о своих сочинениях до 1817 года. С другой - нам известно, что после попытки самоубийства в марте 1823 года Тьерри посещал раненого Сен-Симона, когда же тот был смертельно болен, он прислал ему только что вышедшую «Историю завоевания Англии норманнами». Сен-Симон нашел книгу превосходной и жалел только о неосновательности взгляда автора – Тьерри является историком побежденных рас и не видит прогресса вызванного завоеванием. Этот упрек впоследствии развил сен-симонист Базар, указав что увлечение поэзией принесло вред Тьерри, он встает на сторону слабых и не замечает влияния на цивилизацию сильных. Нам известно также, что Тьерри присутствовал на похоронах Сен-Симона, а в 30-х годах хотел написать статью «Мои отношения с Сен-Симоном». Таковы факты... Какова бы ни была причина разрыва, влияние совместного творчества было обоюдным. Мощная энергия Сен-Симона развеяла сомнения и неуверенность будущего историка, а страсть его ученика к публичной дискуссии предопределила переход учителя к публицистике.

С 1817 года Тьерри печатается в самом смелом либеральном журнале «Европейский цензор», а затем (когда первый слился со вторым) во «Французском курьере». Первой статьей Тьерри был «Общий взгляд на английские революции». В этой статье Тьерри пишет, что недовольные монархией французы заменили ее демократией по античному образцу и остались недовольны, тогда придумали конституционную монархию по английской мерке и опять их постигло разочарование. Между тем как и древние были счастливы со своей республикой и англичане со своей конституцией. Эта последняя создавалась веками в борьбе различных интересов. Французам нужно что-то свое подходящее под их потребности, что бы не было простой теоретической комбинацией, а медленным практическим творчеством. Впрочем законченной теории у Тьерри не было, над всем преобладало чувство, любовь к свободе и личному самоопределению. Как он писал сам, какое бы не было правительство оно должно давать наибольшее количество личных гарантий и с возможно наименьшей административной деятельностью.

«Для человеческого рода не существует ничего абсолютного, ни во зле, ни в добре. Потерпевший кораблекрушение, выброшенный на пустынный берег, воскликнет, что он счастлив; а между тем он наг и голоден. Также и народ, которого долго стесняли в его естественных потребностях, может сказать, что он счастлив; это означает, что его положение стало более терпимо - и только». Фарг, Сисмонди, Констан в один голос говорили, что античная демократия отличается от современной, потому что последняя требует свободу личности и умалчивали о том, что по их мнению народ – быдло. Как вспоминал позднее ученик Тьерри Арман Каррель, что во время борьбы с правительством они не имели ни малейшего представления, что происходило ниже их – докторов, негоциантов, депутатов, литераторов. Для них не существовал «класс, лишенный политических прав». Нация – это люди, читающие газеты, следящие за политическими дебатами, владеющие капиталом. Остальные не могут иметь никакого политического мнения. Политический строй для либералов 20-х годов был неважен, будь то это демократия или монархия. Если любая форма правления может превратиться в деспотию, то форма неважна – важно содержание. Таков был либерализм. Тьерри "презирает праздный вопрос о форме правления, которая примет все только со свободой, но без свободы не примет ничего". Это именно то, чего боялись якобинцы революции. Этот страх за будущее выражен в известной фразе Сен-Жюста: «Когда свобода выйдет из сердца и станет изменчивым вкусом ума, тогда ее начнут видеть во всех возможный образах правления».

В том же «Цензоре», Тьерри начал печатать статью об анонимной брошюре «Руководство избирателя». В этой статье Тьерри разграничивает граждан на два класса – производителей и тунеядцев, которые стоят рядом с ворами. К последним он причислил и непроизводительных собственников. Только производители могут быть законодателями. Он потешается над политическими талантами теоретиков, литераторов и адвокатов: «Эти люди двадцать пять лет наполняют собрания и собрания превращались в академии, где каждый защищал единственный интерес – своего красноречия и своей логики».

Политические убеждения Тьерри были буржуазно-либеральными, в династии Бурбонов он видел препятствие к развитию и мечтал о смене режима ненасильственным путем. «К ненависти против военного деспотизма, плода реакции, против режима империи, присоединилось у меня глубокое отвращение к революционной тирании, без всякого предубеждения к какому угодно образу правления». В 1820 году после убийства наследника престола герцога Беррийского и отставки герцога Деказа реакция усилилась. «Европейский цензор» был закрыт, а Тьерри попал в революционное общество «карбонариев», в котором состоял в 1821-22 годах. Но вскоре либеральные революционеры «убедившись в бесцельности общества, вернулись к своим книгам». Тьерри отошел от политической деятельности и посвятил себя полностью наукам.

История в то время была не целью, а средством политики. Сам Тьерри писал: «В 1817 году, обуреваемый горячим желанием способствовать со своей стороны победе конституционных воззрений, я принялся разыскивать в книгах по истории основания и аргументы для своих политических убеждений». Сначала он задумал вместе с Минье составить одну большую хронику французской истории с V по XVII века, но позднее отстранился от этой работы потому что «она ему антипатична, не давая вовсе места искусству». Во «Французском курьере» он напечатал в 1820 году десять «Писем об истории Франции». Первое из них от 13 июля было его манифестом, где он призвал полностью обновить историю Франции. Все предыдущие историки писали историю королей, он призывал написать историю народа. «Удивительно, с каким упрямством историки отказывают массам в инициативе и в сознательной роли. Если послушать летописцев и поэтов, целый народ эмигрирует и находит себе новые места для поселения только потому, что какой-нибудь герой решает создать государство и прославить свое имя. Новые обычаи устанавливаются потому, что их придумывает какой-нибудь законодатель; город возникает потому, что его создает какой-нибудь государь; народ и граждане становятся только материалом для замыслов одного единственного человека». Между тем Тьерри не хочет отобрать славу и гений у великих людей, но они не изолированы от масс, обстоятельства выдвигают человека.

Второй базисной идеей была идея о завоевании. «Мы полагаем, что мы не одна нация, а нас две нации, враждебных по воспоминаниям о прошлом и непримиримых в стремлении к будущему» («О расовой антипатии, разделяющей французскую нацию» , «Европейский цензор» от 2 апреля 1820). В том же 1817 году, после разрыва с Сен-Симоном, Тьерри читал «Историю» Юма - «Когда я внимательно перечитал некоторые главы Юма, я был осенен идеей, которая поразила меня, как удар молнии, и я воскликнул, закрывая книгу: все пошло от завоевания, в основе всего лежит завоевание». Мысль эта была не нова в Англии. Еще английские революционеры Лильберн, Уинстенли, Уайлдмен, Овертон, Уолвин требовали восстановления свобод уничтоженных завоеванием. Тьерри конечно лукавит перенося ее на английскую почву, да еще и указывая на ее внезапность. Во Франции давно бродила идея, основавшая права аристократии на франкском завоевании. В XVI веке легист Франсуа Отман в книге «Франкогаллия» впервые поднял этот вопрос. В XVIII идею развил Буленвилье в книге «История древнего образа правления во Франции», сам считая себя потомком франков. Против Буленвилье выступил Жан-Батист Дюбо, который вообще отрицал завоевание, а Монтескье занял позицию посередине. Мабли утверждал, что франки освободили галлов от тирании империи. Эта идея встречается у Сиейса, Туре, мадам де Сталь, Констана.

В 1814 году вышла запрещенная ранее книга «О французской монархии» графа Монлозье, а через год он опубликовал новую - «О французской монархии после возвращения Бурбонов». По его теории государства создаются завоеванием. Тьерри так пересказывает мнение Монлозье о третьем сословии: «Раса вольноотпущенных, раса рабов, вырванный из наших рук, народ, платящий налоги, новый народ, это вам было даровано право стать свободными, а не нам стать дворянами; мы владеем всем по праву, вы же – из милости. Мы не принадлежим к вашему сообществу; мы сами по себе составляем нечто целое. Ваше происхождение ясно, и наше тоже; наши титулы не нуждаются в вашем утверждении, мы сами сумеем их защитить».

Тьерри признает тезис о завоевании, но обращает его против оппонентов. «Дух завоевания обманул природу и время; он еще парит над этой несчастной страной... Современное дворянство связывает свои претензии с привилегированными людьми XVI века, которые вели свое происхождение от владельцев людей XIII века, а те в свою очередь связывали себя с франками Карла Великого, восходящими в своем происхождении к сикамбрам Хлодвига. Можно оспаривать лишь естественную преемственность, политическое же происхождение бесспорно. Так предоставим же эту преемственность тем, кто на нее претендует, а мы претендуем на преемственность противоположную. Мы сыны людей третьего сословия; третье сословие вышло из коммун, коммуны были прибежищем для крепостных, крепостные же были жертвами завоевания. Так от формуле к формуле на протяжении пятнадцати веков мы приходим к последней форме завоевания, которую предстоит стереть. Дай бог, чтобы это завоевание само отреклось от всех своих прав без остатка и час битвы не настал бы. Но без этого формального отречения не будем надеяться ни на свободу, ни на отдых».

Пришло время уничтожить последние следы завоевания – поглотить расу победителей в массе побежденных. Галлия для Тьерри была раньше Франции. Когда варвары заполонили Европу именно галло-римляне сохранили европейскую цивилизацию, начатки промышленности и культуру. «Оскорбляемые и ограбляемые каждый день их завоевателями и господами, они влачили тяжелое существование, относясь к своему труду, как содеянному благу, охраняя его как вклад в дело цивилизации для своих детей и для человечества. Этими спасителями наших искусств были наши отцы». Именно они возделывали почву отечества, разоряемую другими. В 1820 году Тьерри публикует статью, где история французского народа излагается под видом биографии Жака Простака. Это была презрительная кличка простолюдина в средневековой Франции. Постоянно ограбляемый, обманутый, угнетенный Жак наконец сбрасывает иго иностранных завоевателей в Великой революции 1789 года.

История для Тьерри что-то вроде нравственного обязательства перед предками: «В трудных обстоятельствах народ всегда стремится обратить свои взоры в прошлое; ему интересно знать, каковы были и что совершили люди, которые прежде наших современников выступили на сцену мира и передали нам свое имя... Нас связывает с ними нечто вроде обязательства; желание сохранить нашу свободу, нашу национальную честь, наше благополучие представляется нам нашим долгом». Тьерри горячо принялся за работу: «Я позаботился об арсенале нового оружия для полемики, в которую я был вовлечен, против принципов и тенденций правительства, и я принялся добывать и изучать ex professo все, что было написано о древней французской монархии, о средневековых учреждениях, начиная с исследований Паскье, Фоше и других ученых XVI века до трудов Мабли, а также Монлозье, который создал самое новое сочинение на этот счет». Он начинает читать средневековые хроники и документы. Какая разница между абстрактными теориями и живыми людьми, которых он начал различать среди скучных документов! «По мере того, как я углублялся в чтение, к острому удовольствию от изображения нашей старинной истории, современного событиям и лицам присоединялся глухой гнев на современных писателей, которые лишь изображали события в ином свете, искажали характеры, всему придавали ложный колорит или совсем обесцвечивали картину. Особенно велико было мое негодование, когда мне случалось сравнивать действительную историю Франции, такую, какой я наблюдал ее лицом к лицу в подлинных памятниках, с пошлыми компиляциями, узурпировавшими имя истории и распространявшими в школах и в обществе, как символ веры, самые невероятные нелепости».

Тьерри не интересовал сам факт как таковой, он был нужен ему как аргумент, подтверждающий его теорию: «Если я и думал стать историком, то только как писатели философской школы, чтобы извлечь из рассказов какие-нибудь аргументы, чтобы доказывать в общих чертах, а не повествовать в подробностях». Он создал то, что сейчас называют нарративной романтической школой. «Я стремился к тому, чего не было у моих предшественников и чего не было у меня самого в первых опытах по английской истории. Я поставил себе за правило не смешивать красок и понятий. Оставлять за каждой эпохой ее оригинальность, словом, строго сохранять хронологический порядок в нравственной характеристике эпохи, также как и в последовательности событий. В результате такого принципа у меня изменились стиль и манера; смягчилась моя прежняя жесткость, повествование стало более последовательным; иногда оно окрашивалось местными, индивидуальными тонами». Тьерри придавал форме особое научное значение: «В исторических сюжетах способ экспозиции всегда составляет самый верный прием». Недаром Шатобриан назвал его «Гомером истории».

Тьерри хочет дать яркую картину прошлого с его индивидуальными чертами и полагает, что именно художественное постижение может дать гораздо больше, чем постижение путем сухого описания. Он полагает, что непосредственная художественная интуиция может открыть «идею» факта или лица и тем самым вскрыть общие законы, лежащие в основе плана «Провидения». По мнению Тьерри, становясь художником, историк ближе всего подходит к пониманию этого плана. Ему кажется, что улавливая в событии самое яркое, самое характерное, он схватывает и самый смысл явлений. В «Истории Лаонской коммуны» Тьерри цитирует официальный ордонанс короля Людовика Толстого, где перечисляются имена тринадцати граждан исключенных из амнистии. Это просто имена в средневековом документе, у Тьерри же они становятся живой историей: «Не знаю, будете ли вы испытывать тоже чувство, которое наполняет меня, когда я теперь переписываю здесь темные имена изгнанников XII века. Я не могу удержаться, чтобы не перечитать их, чтобы не произнести каждое из них несколько раз про себя, как будто они могут открыть мне тайну чувств и стремлений людей, носивших их семь веков тому назад. Страстная жажда справедливости, твердая уверенность в том, что они заслуживают лучшей участи, чем та, которая пала им на долю, оторвала этих людей от их ремесел, от торговли, от жизни спокойной, но невзрачной и беспросветной, какую влачили крепостные, вечно послушные велениям сеньоров своих. Непросвещенные, неопытные , они были брошены в пучину политических волнений и внесли туда весь пыл непосредственности... Я не могу с равнодушием смотреть на этот небольшой ряд имен, на эту историю в двух словах, на этот одинокий памятник революции, которая правда далека от нас, но которая заставляла биться благородные сердца и возбуждала те же великие чувства, какие вновь испытывали и разделяли мы сорок лет тому назад».

Теряя во все большей степени зрение из-за скрупулезной работы над рукописями, Тьерри стремится все больше внутренне погрузиться в источники, в дух эпохи, постигнуть его художественным чутьем. Он полагает, что задачей историка является восстановление своеобразного колорита эпохи. Он говорил: «Всякий раз, когда какое-нибудь лицо или событие заключало хотя бы небольшую долю жизни и местного колорита, я испытывал невольное волнение». Ему кажется, что, чем колоритнее историческое описание, тем ближе оно к истине, тем больше оно подходит к духу времени. Он хочет в этой связи дать обществу знакомство с первоисточниками, считая, что всё, что делалось в этом направлении раньше, жалко и лживо. Он мечтает о большом издании источников по средневековой истории Франции, полагая, что возвращение к первоисточникам даст возможность освободиться от господствовавших тогда искажений истории.

Главное его правило - это избегать переносить современность в прошлое и остерегаться абстракций, например, «король», «француз». Хлодвиг был не тем королем, как Людовик XIV, а Францией во времена первых королей называлась небольшая область вокруг Парижа. Тьерри возвратил историческим персонажам их настоящие имена. Трудно под именем Людовик представить дикого франка Хлодвига, а под современным именем Тьерри сурового варвара Теодориха. Эту реформу имен поддержал Сальванди, Шатобриан в письме к Тьерри тоже высказал свое согласие, а затем Капфиг, Лерминье, Гюго, Дюма Леконт де Лиль, Мишле и Мармье. Однако были и возражения, со стороны Гизо, Мериме и Нодье. Тьерри отвечал своим критикам большой статьей где защищал «местный колорит». Модернизация худший враг исторического анализа и не что иное как отсутствие воображения.

Главное, что интересовало Тьерри в истории это история провинций и коммун. Провинциальные штаты были по его мнению собранием национальным. «Французский патриотизм был подкреплен и усилен патриотизмом местным, у которого были свои воспоминания, свои интересы и своя слава. В лоне французского народа действительно существовали различные народы: был бретонский народ, нормандский, беарнский, народы Бургундии, Аквитании, Лангедока, Франш-Конте, Эльзаса». Революция уничтожив национальные образования установила разделение на искусственные департаменты и объединила их под игом деспотизма. Без местного патриотизма по его мнению не существует патриотизм национальный. Причиной распада империи Карла Великого были не ошибки его детей, как полагали раньше историки. Этот распад не что иное как национальное движение. Нации, говорившие на разных языках и имевшие разные интересы не могли подчиняться личным желаниям и плану одного человека. Процесс объединения современной Франции был длительным и тяжелым.

Другая тема интересовавшая Тьерри – это коммунальные революции, процесс незамеченный прошлыми историками, а между тем он и есть основа современного строя Франции. Сначала Тьерри изображает эту революцию, как инициативу снизу. Короли были вынуждены лишь констатировать свершившийся факт. Позднее, особенно после революции 1830 года, он признает за союзом третьего сословия с королем эволюционную функцию разрушения феодализма. Людовик XIV разорвал старый союз и заключил его с дворянством. Такое насилие над историческим развитием неминуемо привело к революции 1789 года. С воодушевлением он описывает борьбу коммун за свои права с дворянством и духовенством: «Мы, живущие теперь, когда просвещение установило в жизни мирные нравы, привыкли соединять с именем гражданина, буржуа, нечто совершенно противоположное солдату, воину; нам трудно понять этих героев нарождавшейся промышленности, прибегавших к оружию также часто, как и к орудиям их ремесел; а они внушали ужас и заставляли трепетать даже сидевших по своим замкам сынов знати и членов высшего духовенства, когда набатный городской колокол издалека возвещал, что коммуна поднимается на защиту своих прав и привилегий».

И все же свою теорию о завоевании, и как следствие этому возникновение классов, Тьерри решил опробовать на Англии. Тогда как завоевание Галлии франками было еще покрыто мраком, завоевание Англии происходило при полном свете, сохранилось в громадном количестве источников, хроник, стихов и мемуаров современников. Не последним аргументом послужило и увлечение Тьерри Вальтером Скоттом, которому он впоследствии посвятил отдельную статью. Особенно Тьерри находился по влиянием «Айвенго»: «В мир, которого уже нет, он помещает мир существующий, который будет существовать всегда, то есть человечество, со всеми тайнами которого он знаком». Интересно, что хронологически «История завоевания Англии норманнами» охватывает 1066-1196 года, т.е. Тьерри остановился там же где и заканчивается роман Вальтера Скотта. Стендаль даже называл Тьерри полу-Скоттом. Своих героев из истории завоевания он видел как живых: «Одни пели под звон кельтских арф, ожидая возвращения Артура, другие плыли по бурному морю с той же беспечностью, с какою лебеди плещутся на озере; третьи в опьянении победы собирали груды добычи, отнятой у побежденных, измеряя веревкою землю, чтобы разделить ее между собой, считая и пересчитывая семьи поголовно, как скот; наконец, те, которых одно поражение сразу лишило всего, ради чего стоит жить покорно смотрели, как чужеземец садится хозяином у их собственного очага, или, в неистовстве отчаяния, бежали в леса и жили там, как живут волки, разбойничья, убивая, но оставаясь свободными». Здесь проходит грань между романистом и историком, но для Тьерри этого разделения не существовало. Каждое слово его сочинений подтверждено документами и вместе с тем в них есть то, чего нет в первых. Говорили, как Ренан, об исторической интуиции, или как Маньен даже о ясновидении. Рассказывают, что однажды перебирая с одним английским историком подробности убийства Фомы Беккета, тот упомянул о какой-то двери, Тьерри быстро прервал его восклицанием «Да, это дверь налево!»

Тьерри признается, что задумал написать «эпопею побежденных». До него историки всегда оставались в лагере победителя, что бесспорно приятнее и легче, чем рассказывать о несчастьях и страданиях их противников. Он решил вернуть побежденным их право на роль в истории. Последовательно он рассказывает о римском, англосаксонском, датском и наконец норманнском завоевании Британии, в результате которого возник конфликт двух рас, или классов - норманнов и англосаксов, или дворянства и народа. Даже в английской революции Тьерри видел следствие этого конфликта. Готовя новое издание перед смертью, он с упорством не хотел отказаться от национальной розни, как причины конфликта между Беккетом и королем Генриха II, хотя к тому времени уже было доказано, что он Фома Беккет тоже был норманном. Нужно заметить, что понятие рас у Тьерри отличается от позднейшей истории нацизма и расизма. У него высших и низших рас. И потом у него нет устойчивости физических расовых признаков, время постепенно приводит к смешению рас, а антагонизм становится классовым. Его расовая теория далека от Гобино, объявившего превосходство белой нации. Как я уже сказал, из завоевания по теории Тьерри происходит классовая борьба побежденных и завоевателей. Карл Маркс писал в письме к Вейдемейру от 5 марта 1852 года «Мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собой, буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой классовой борьбы», а в письме к Энгельсу от 27 июня 1854 он уточняет, что именно Тьерри является «отцом классовой борьбы».

«История завоевания Англии норманнами» вышла тремя изданиями между 1825 и 1830. В этом же 1825 году, Тьерри почти потерял зрение от усиленной работы над рукописями, а в 1830 он ослеп окончательно и, кроме того, был разбит параличом, «вступив дружбу с мраком». Но еще в течение тридцати лет Тьерри вел свою творческую работу при помощи жены, своего брата Амадея Тьерри, и своего ученика Армана Карелля. Карл X назначил ему пенсию в 1827 году, а в мае 1830 сделал его членом Академии надписей. Впрочем Тьерри не пришлось долго раздумывать следует ли принимать милости от бурбонов, июльская Революция 1830 года устранила реакционную династию, конституционные гарантии и свобода печати были твердо поставлены, его друзья вошли в правительство. Тьерри приветствовал революцию: «Все обновилось, а между тем традиция не порвалась». Теперь буржуазия была у власти, Орлеанская династия возобновила союз с третьим сословием, разорванный Людовиком XIV, и политический строй пришел к гармонии, согласно с исторической концепцией Тьерри. Теперь он смягчил свои принципы 20-х годов: «Если бы с теми же убеждениями, которые были у меня в 24 года, я встретился с революцией 1830 года и ее политическими последствиями, я бы наверно судил о ней пристрастно и пренебрежительно: возраст сделал меня менее восторженным в отношении идей и более снисходительным к фактам». За дворянством теперь тоже признается историческая роль. По мнению Тьерри именно оно дало з
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



18.05.2013 15:26    

Амедей Симон Доминик Тьерри
(02.08 1797 – 27.03 1873)




Амедей Тьерри, как и его старший брат родился в Блуа. После стандартного школьного обучения Амедей попробовал себя в качестве журналиста в «Le Globe». Опыт его брата Огюстена, которого Амедей очень уважал и считал себя его учеником привел его к написанию первой исторической книги «История Гиени» вышедшей в свет в 1825 году. Уже через три года появился первый том «Истории галлов». Это сочинение наряду с «Историей галлов под римским управлением» самые знаменитые сочинения Тьерри, впрочем не переведенные ни на один из иностранных языков. В этих книгах Тьерри развил теорию своего брата о расах, впрочем исключительно с исторической точки зрения, и высказал предположение о двойственности кельтской расы. Его интерес к галлам вполне лежал в русле либеральной историографии того времени, и если его брата интересовали больше политическая история, то Амедей стремился развить идею галльской расы как непосредственных предков современных французов. Он противопоставлял галлов, перенявших римскую культуры, разрушительным диким германцам. Его сочинения способствовали появлению во Франции местных краеведческих и археологических обществ. Влияние Тьерри особенно заметно в «Истории Франции» Мишле. Подобные исследования он продолжил и в других книгах. Мысли, высказанные Тьерри, вызвали споры (на русский переведено письмо Эдварса к Тьерри «О физиологических признаках человеческих пород и их отношении к истории».) , а впоследствии стали основой позднейшей расологии и антропологии.

При Бурбонах Тьерри получил должность профессора истории в Безансоне от премьера Мартиньяка, но из-за либеральных идей его лекции были прекращены. После революции 1830 года он был назначен префектом Верхней Сонны. Должность эту Тьерри занимал восемь лет и в этот период ничего не публиковал. В 1838 он был переведен в Государственный совет где заседал и во время революции 1848 вплоть до государственного переворота 1860, когда он был сделан сенатором. Тьерри был членом ордена Почетного легиона, челном академии Надписей с 1841 года. Он также получил степень доктора гражданского права в 1862 году в Оксфорде. За исключением периода префектуры Тьерри никогда не останавливал своей литературной деятельности и постоянно печатался в Revue des deux mondes. Из этих разрозненных статей впоследствии составлялись книги, которые составляли известную последовательность:

1. История Аттилы и его преемников 1856
2. Рассказы по римской истории V века 1860
3. Последние дни Западной империи 1860
4. Новые рассказы по римской истории V века 1864
5. Аларих 1864
6. Св. Иероним и римское христианское общество 1867
7. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия 1872
8. Несторий и Евтихий 1878

На русском языке полностью изданы только три его книги. Первая из них – это «Рассказы по Римской истории V века», где в «Предисловии» Тьерри пишет, что «между рассказами времен Меровингских и рассказами римской истории V века более сходства в названии, чем в плане и исполнении», хотя подражание брату налицо. Амедей, как и Огюстен использовал в основном общеизвестные источники, такие как Сидоний Аполлинарий, Иордан, Кассиодор, Евгиппий, и часто также некритично. Он сделал попытку передать местный колорит, и следует признать менее удачно, чем Огюстен. Очень ярко он описывает деятельность святого Северина, следуя книге Евгипия. Там же где он берет в проводники Иордана, рассказ его становется тускл и скушен. Книга эта охватывает двадцать шесть лет римской истории с 467 по 493 год и рассказывает о последних днях Риской империи, низложении последнего императора Ромула Августа, воцарении Одоакра, его убийстве и правлении Теодориха. Три отрывка из нее уже печатались до издания книги в Revue de deux Mondes в 1857 и 1859.

Вторая книга – это «Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия», самая яркая и интересная книга Тьерри, переведенная на русский язык. Способствовали этому, во-первых, хорошие литературные источники: греческие историки, сочинения и письма Златоуста, а во-вторых, сам предмет рассказа – перипетия религиозной жизни Восточной империи. Если бы он писал о делах сугубо светских, книга бы вышла более сухой. В IV – V веке жизнь в Восточной империи кипела в религиозных спорах, соборах и церквах.

И, наконец, третья книга – это «Несторий и Евтихий», красочно рассказывающая о жизни, учении и осуждении обоих ересиархов. «Несторий и Евтихий» заключительная книга из серии книг про историю пятого века. Издана она была уже после смерти Тьерри его сыновьями в 1878 году. Перевод подвергся правке профессором Киевской духовной Академии Поспеховым. Его примечания к тесту зачастую весьма уместны, но правка текста на мой взгляд была излишня. Мало того сам Поспехов предпочел не открывать правленые места - «где и в каких размерах сделаны нами дополнения и изменения в тексте, об этом мы не находим нужным говорить». Возможно Поспехов удалил и смягчил критику патриарха Кирилла, к которому Тьерри был не очень расположен. Кроме этих трех книг у меня есть одна статья «Гунны после Аттилы», напечатанная в «Отечественных записках». Нужно сказать, что после исследований в расологии, критики Тацита, Амедей Тьерри более всего известен восторженным отношение к Аттиле, которого он ставил в одном ряду с Александром и Цезарем. Вот книги в моей домашней библиотеке:

1. Амедей Тьерри «Гунны после Аттилы». «Отечественные записки», год семнадцатый. Том XCVIII Спб., 1855.
2. Амедей Тьерри «Рассказы римской истории V века. Последнее время Западной империи» М. «Университетская типография» 1861
3. Амедей Тьерри «Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. Христианское общество Востока» М. «Издание Льва Поливанова» М. 1884
4. Амедей Тьерри «История Аттилы и его преемников», пять отрывков в «Хрестоматии» Стасюлевича» Спб.-М. 2001
5. Амедей Тьерри «Несторий и Евтихий» Минск, «Издатель В. П. Ильин» 2006 (репринт двух изданий 1880 и 1883 гг.)

Первая часть про Нестория была также переиздана в 1997 году издательством со странным названием «Путем зерна». Остальные сочинения Амедея Тьерри были изданы только в отрывках к сожалению, пока отсутствуют у меня на полках библиотеки. Это
1. «О сыновьях и преемниках Аттилы» «Отечественные записки» 1854, ноябрь.
2. Терновский Ф. «Блаж. Иероним и блаж. Августин в их взаимных отношениях». (Из сочинения Амедея Тьерри "Saint Gerom". Paris, 1867) «Труды Киевской духовной академии», 1868, № 7, с. 3-47.
3. «Путешествие бл. Иеронима с Павлой к святым местам» «Труды Киевской Духовной Академии» 1869 № 1, 7.
4. «Аларих. Агония империи» М. Университетская типография 1893 приложение к «Русскому обозрению» 1893 том 19 январь, март, ноябрь.
Это издание было не закончено, текст обрывается на семьдесят второй странице.
5. «Римское общество в век бл. Иеронима», Чернигов 1912 из журнала «Вера и жизнь» 1912 номер 9.

Как мы видим, кроме «Истории галлов», но русский язык в XIX веке был переведен весь спектр сочинений Амедея Тьерри. Пушкин ставил Амедея Тьерри в один ряд с самыми выдающимися историками, Горький цитирует, его книгу о «Евдоксии» в статье про женщин. И это при том, что я не нашел ни одного перевода Тьерри на английский или другие языки! Это говорит о высокой культуре и уровне образованности русского общества двести лет тому, к сожалению, уровень уже недостижимый.
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



11.08.2013 20:05    

Жильбер Огюстен Тьерри
(1843-1915)


Жильбер Огюстен Тьерри намного менее известен широкой публике, чем его отец или знаменитый дядя, поэтому на этот раз о его биографии я могу сообщить только то, что родился и умер он в Париже. Женился в 1873 году на Мари Юли Агаш, любил проводить время в Верхней Нормандии в деревушке Les Lampottes. Начинал Тьерри конечно же как историк двумя сочинениями - «Английской революцией» (1864) и «Опытами церковной истории» (1867), впоследствии перешел к беллетристике и стал писать романы и оперные либретто. На русском языке было издано два романа Тьерри «Маска» и «Месть карбонариев», по обоим в России были поставлены театральные пьесы. Роман «Месть карбонариев» (оригинальное название «Савелли») был напечатан в «Историческом Вестнике» (апрельский номер 1891 года том XLIV), а затем издан отдельно в качестве приложения к журналу. У меня есть целая подборка исторических романов из этих приложений, где я и отыскал сочинения Тьерри. Второго романа, изданного в 1900 году у меня к сожалению нет.

Перевод романа довольно посредственный, так что не приходится говорить о достоинствах оригинала. Сюжет занятен, а развязка неожиданна. В самом романе несколько раз цитируются мрачные строки Данте, логично предположить, что и конец будет соответствующий пророчеству, но нет, автору видимо претил современный ему феминизм. По построению роман очень напоминает комедии Бена Джонсона – в конце персонажи меняются местами, потому что в начале они не находятся на месте, соответствующем их внутренней сущности. Происходит это не сразу, а постепенно, с развитием сюжетной линии. Знаменитый год европейских революций 1848-49 («Весна народов») сравнивают сейчас с арабской весной. Видимо в истории человечества встречаются времена, когда порядок рушится в одночасье в разных местах цивилизации. В то время революция захлестнула Францию, Италию, Германию, Австрию. Роман начинается восстанием на юге Франции, когда предводитель восставших Савелли был дважды расстрелян вопреки закону. Его дочь поклялась отомстить прокурору. В организации этой мести и состоит сюжетная линия. Благородные борцы за свободу в начале романа в конце оказываются омерзительными, отталкивающими негодяями. Сама Савелли вступив в высший свет для осуществления совей мести, неожиданно входит во вкус и становится обычно проституткой полусвета. Прокурор же, наоборот, выступает в Совете против «незаконного закона», ужесточающего наказания для бунтовщиков. Роман был напечатан с подзаголовком «Роман из времен Второй империи», это исторический роман. Тьерри здесь часто пускается в историко-философские рассуждения, не связанные напрямую с развитием сюжета. Обычно в роман не вставляют подобные эссе, соответствующие совсем другому жанру. Интересно в романе, например, упоминание о Сен-Симоне, видимо навеянные ассоциациями с дядей автора, а также упоминание повести Пушкина «Выстрел». Это упоминание, наряду с тем, что в России перевели и напечатали два романа далеко не первого литератора Франции, опять же говорит о том насколько современное российское общество далеко от европейского интеллектуального уровня русских интеллигентов XIX века.

В дополнении хочу сказать, что я пропустил в списке переводов Огюстена Тьерри 6,7 и начало 8 письма из «Писем по истории Франции», напечатанных в антологии Стасюлевича без разделения на письма. Что до Тэна
Fender писал(а):
К сожалению список этот не полон, у меня нет книг
1. Ипполит Тэн «Парижские нравы» 1880
2. Ипполит Тэн «Французская философия первой половины XIX-го века» 1896
3. Ипполит Тэн «О методе критики и истории литературы» 1896
4. Ипполит Тэн, Чарльз Дарвин «Наблюдения над жизнью ребенка» 1900

То «Наблюдения над жизнью ребенка» - это отрывок из книги «Об уме». «Французскую философию» и «О методе критики» я недавно купил в одном букинистическом магазине. Вторая книга представляет собой два предисловия к «Истории английской литературы» и к изданию 1866 года «Критических опытов». Но и здесь я кое-что пропустил (лишь потому что автор был указан только в подзаголовке и только по-французски). Это большая статья про Мишле из «Критических опытов», которую я случайно обнаружил у себя в библиотеке в журнале «Русская мысль» (декабрьский номер за 1866) и незаконченный роман «Этьен Мэйран». Эта моя последняя находка очень любопытна. Впервые этот роман был опубликован Полем Бурже в «Revue des Deux Mondes» в 1909 году (в связи с этим интересно совпадение сюжета в романе Омулевского «Смерть атеиста»), а через год вышел отдельной книгой. В России сразу же появилось два профессиональных перевода, напечатанных «Вестником Европы» (январский номер за 1911 год) и «Русской мыслью» (февральский номер за тот же год). Бурже ставит этот роман в один ряд с шедеврами Стендаля и Бальзака, а также о говорит о автобиографичности, чему я лично не верю. Кстати, я купил и внимательно изучаю трехтомную переписку Тэна, изданную в 1902 году, и до сих пор являющуюся единственным биографическим источником.
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
Fender



24.08.2013 14:51    

Арман Каррель
(08.05 1800 – 24.07 1836)




Я хочу рассказать еще об одном ученике Огюстена Тьерри и затем ненадолго оставить тему французской историографии.

Арман Каррель родился в Руане, древней столице Нормандии, в семье негоцианта. Свое первоначальное образование он получил в коллегии родного города, а затем продолжил обучение в военной Сен-Сирской школе. Уже здесь его республиканский образ мысли вызывал неудовольствие руководства. Однажды, начальник школы генерал Д’Альбиняьк сказал Каррелю, что с такими мыслями он мог бы играть роль в революции, но революция уже кончилась, и если он не будет впредь обращать внимания на замечания начальства, то отправится обратно в лавку отца торговать сукном. «Генерал, - отвечал Каррель, - если я когда-нибудь и возьму в руки отцовский аршин, то уж конечно не для того, чтобы отмерять холст». После такого ответа он был немедленно арестован, и ему грозило исключение. Каррель написал военному министру, и, после разбора дела, он все же был оставлен в школе. Однако он мало заботился о предметах, по которым ему нужно было сдавать экзамен и занимался в основном литературой. Он сделался страстным поклонником генералов республики и мысленно представлял свою роль в бурных событиях революции. В 1821 году Каррель поступил подпоручиком в 29-й линейный полк.

Это было время крайней реакции, которая усилилась после убийства герцога Беррийского. В этом же году, либералы, отчаявшись свергнуть правительство через выборы, решили сделать это силой. Первого мая трое молодых людей Базар, Флотарь и Бюшэ на улице Капо в Париже составили тайное общество французских угольщиков. Вскоре к ним присоединились Дюжид и Жубер, которые принадлежали к итальянским карбонариям и играли заметную роль в неаполитанской революции 1820 года. В уставе общества было сказано: «В виду того, что сила не есть право, и что Бурбоны приведены иностранцами, угольщики соединяются с целью дать французской нации возможность свободно пользоваться своим правом избирать себе достойное правительство». Вскоре у карбонариев оказалось множество приверженцев в палате депутатов, в университетах и различных корпусах армии. Было условлено поднять знамя восстания по всей Франции и низвергнуть правительство. Полк Карреля стоял в Бельфоре и Ней-Бризах. В бельфорской части полка созрел заговор, к которому присоединились и офицеры, расквартированные в Ней-Бризах, среди последних был и Каррель. Дело однако шло вяло, и для оживления заговора из Парижа был послан Жубер. Каррель вызвался сопровождать его в Бельфор, куда они и прибыли переодетые ночью. Первого января 1822 года лейтенант Манури и адъютант Телье должны были поднять 29-й линейный полк, но один сержант выдал тайну коменданту Тусену, и заговорщики были арестованы. Каррелю удалось однако ускользнуть. Проведя всю ночь в дороге, он явился утром на ученья как ни в чем не бывало. Следствие хоть и старалось отыскать офицера, который приезжал в Бельфор из Ней-Бризаха, так ничего и не открыло. Полк перевели в Марсель, и здесь то Каррель впервые вступил в сообщество журналистов, напечатав в местном журнале несколько статей на своего полковника.

Не только Франция была недовольна реставрацией 1814 года, у других европейских наций она тоже вызывала вражду и озлобление. Так Испания была крайне недовольна королем Фердинандом VII. Наконец в 1820 году народ взялся за оружие, перепуганный король 9 марта присягнул конституции 1812 года, по всей стране происходили выборы, кортесы собрались в Мадриде, и в стране установилось конституционное правительство. Каррель написал письмо испанским кортесам, которое было перехвачено и представлено начальнику дивизии барону Дама. Последний вызвал Карреля и обещал не давать делу ход с условием, что Каррель переменит образ мыслей. Тот поблагодарил генерала, но остался при своем мнении.

Между тем заговоры в армии продолжались. Полковник Карон попытался освободить арестованных в Бельфоре, в Тулоне был раскрыт заговор капитана Валлэ. В Ля-Рошеле должны были подняться несколько отрядов артиллерии и морской пехоты, но были вовремя сосланы в колонии. В Сомюре взбунтовались воспитанники Кавалерийской школы. Генерал Бертон надеялся поднять полк карабинеров, но был выдан гоффурьером Воэльфельдом и разделил судьбу Карона. Заговоры в армии тревожили правительство, и министр Виллель решил послать ее воевать за Фердинанда против конституционных войск Испании. Карреля в это время перевили в резерв в Э, он воспользовался этим переводом и подал в отставку. В марте 1823 года рыбачья лодка привезла его в Барселону. В Испанию тогда стекались демократы, республиканцы и просто искатели приключений со всей Европы. Страна много пережила со времени восстановления конституции 1812 года. Судно, пришедшее из Кубы, занесло в Барселону желтую лихорадку. Три месяца смерть собирала свою жатву. Французские войска, стоявшие у Пиренеев под видом санитарного кордона перешли границу. Их было сто тысяч человек под командованием герцога Ангулемского, маршалов Монморанси и Удино и генерала Молитора.

В Барселоне из добровольцев был сформирован французский батальон «Наполеона II», который носил мундир старой императорской гвардии с трехцветной кокардой. Каррель вступил в стрелковую роту этого батальона. В июне армия генерала Милланса после тяжелого ночного перехода подошла к Матаро, занятому отрядом французов в 2500 человек. План атаки был составлен из рук вон плохо, и Каррель предсказывал поражения, но однако именно французский батальон появился в авангарде, а сам Каррель впереди всех. Конституционная армия была разбита и бежала, французский батальон погиб почти полностью. Каррель теперь находился постоянно в арьергарде, прикрывая отступления, и в конце концов, выбившись из сил, он с другом укрылся в тени дерева. Его товарищ советовал ему снять трехцветную кокарду, Каррель же ответил, что снимет ее только после того как не сможет более владеть саблей. Поражение конституционалистов открыло многим глаза на положение дел, и Каррелю советовали отступиться от безнадежного дела. Ему тогда было 23 года. Денег у него было мало, содержание он получал всего полтора франка в день, да и то нерегулярно. Вскоре к отряду французов присоединился старый знакомый Карреля Жубер. Они поселились вместе и объединили свои скудные средства, а когда их не хватало, то их ссужала деньгами бедная испанская маркитантка. Каррель привез в Испанию около трех десятков книг, и сильно переживал, когда часть из них пропала при неожиданном отступлении в Барселону. Французский батальон вскоре был соединен с итальянским под названием иностранного легиона, которым командовал знаменитый Пакиаротти, и который умер от ран на руках у Карреля. Легиону была поручена вылазка из Барселоны. Ночью он отплыл на лодках и высадился в тылу французских войск. После тяжелого недельного похода он пришел на выручку Фигересу. Здесь в Лладо и Ллере произошло два кровопролитных сражения, легион был вынужден сдаться. Каррель сам вел переговоры о капитуляции, и французы обещали сохранить оружие пленным, а французам предоставить безусловное помилование, а если это невозможно то предоставить возможность выезда заграницу. Таким образом Каррель попал в плен к своему бывшему начальнику дивизии Дама, который вскоре был назначен военным министром, однако обещания своего не сдержал. Все пленные были арестованы в Перпиньяне и отданы под военный трибунал. На допросе Каррель заявил, что не может считаться изменником так как вышел в отставку 7 марта 1823 года до своего отъезда в Испанию, что Франция тогда не воевала еще с конституционным правительством, и что совесть не позволяет ему считать это правительство незаконным. Кроме того, он не был взят в плен с оружием в руках, а сдался на известных условиях.

Трибунал признал себя некомпетентным. Была собрана другая военно-обвинительная комиссия, и 16 марта 1824 года Каррелю был вынесен смертный приговор, на который он подал апелляцию. Тем временем военный министр Дама все же добился помилования всех, кроме тех, кто подал апелляции. Каррель же не хотел милости, а требовал справедливости. Между тем он уже восемь месяцев содержался к казематах, в самых худших условия. Он правда и здесь много читал и делал выписки. В любом месте, лагере, в тюрьме он умел устроить себе место для занятий, а его репутация ограждала его одиночество от посягательств. Даже в Тулузской тюрьме, где он содержался в общей камере с уголовниками никто не осмеливался помешать ему. Каррель никогда не прятал себя от жизни в кабинетах. Он получил свое литературное образование в гуще самых бурных событий и в самых неожиданных местах.

В апреле ревизионная комиссия отменила приговор, а дело было передано в третий трибунал. Генерал Роттембург хотел послать Карреля в Тулузу по этапу в кандалах, и только усилия образованной части перпиньяского общества сделало возможным, что бы он путешествовал за свой счет. В новом трибунале защиту Карреля взял на себя адвокат Ромигьер. Он считал, что добиться постановления о некомпетентности суда невозможно, но получить оправдание на основании условий капитуляции не трудно. Каррель после некоторых колебаний согласился с адвокатом. Он выступал после речи Ромигьера, и зал, включая жандармов аплодировал ему. Первый же голос, по закону подаваемый унтер-офицером, был за оправдание, и процесс закончился оправданием в шесть голосов против одного.

После освобождения из тюрьмы Каррель думал было посвятить себя адвокатуре, но не имел на это соответствующего диплома. Родственники опять сделали попытку сделать из него купца, но и эта затея провалилась, а через несколько месяцев Каррель попадает на должность секретаря к Огюстену Тьерри. Знаменитый историк уже почти потерял зрение и нуждался в помощнике для продолжения своей «Истории завоевания Англии», но почти сразу же после знакомства с новым секретарем Тьерри понял, что этот молодой человек недолго будет выполнять чужую работу: «Я угадал и открыл ему будущее его прекрасного таланта». Тьерри все же смог убедить родных избрать для Карреля литературную карьеру, и тот начал работать для исторической библиотеки Лекуантема и Дюрюи. Он написал для них в 1825 году «Résume de l'histoire d'Ecosse» и «Histoire de la Gréce moderne». В 1827 году он печатает свой главный труд - двухтомную «Histoire de la contre-révolution en Angleterre». Формально эта книга являлась продолжением «Истории английской революции» Гизо. Конечно выбор темы был не случаен. Раны французской революции еще не зажили, поэтому историки обращались чаще к английской революции, но всегда имели при этом ввиду Францию и проводили параллели с историей родной страны. История реставрации Стюартов рассматривалась в свете реставрации Бурбонов. В 1819 году Тьерри констатировал, что прославлять революцию 1688 года вошло в моду. Еще четырьмя годами ранее Анж Питу опубликовал брошюру «Урна Стюартов и Бурбонов», в 1820 Дорджи предсказывал Бурбонам судьбу Стюартов, и наконец в 1822 Сен-Симон выпустил две работы «О Бурбонах и Стюартах». На этом фоне появление «Истории контрреволюции» выглядело вполне закономерным и вызвало большой интерес у публики. Каррель больше интересуется практикой политической работы и идеей исторической необходимости, чем последовательностью исторических фактов. В его истории отсутствует нарративный рассказ о событиях. Его работа – это политическая история.

Каррель утверждает, что законная династия не может существовать в конституционном государстве, что саму конституцию она считает узурпацией ее прав. Полемизируя с Огюстеном Тьерри он говорит, что уже с XII века антагонизм завоевателей и побежденных сменился борьбой за конституционные права. Рецензируя «Историю Реставрации» Лакретеля, Каррель высказал свою точку зрения на террор: «Свобода была возможна только в результате неистовств: это печальная необходимость, но теперь ни один искренний человек не станет ее оспаривать».

Каррель также устроил книжную артель вместе со старыми товарищами Жубером и Малером. Но бывшие офицеры оказались неумелыми торговцами. Стоя за конторкой книгопродавца, Каррель вел свою колонку в «Revue américaine», а также начал работать в «Globe», «Constitutionel», «Revue française», издателем которой был Гизо, и в сенсимонистском «Producteur». В это время в мировоззрении Карреля произошел коренной перелом. Бывший заговорщик назвал «заговоры прибежищем слабых партий» и стал убежден в том, что дело, которым он занимается никогда не кончится ни насилием, ни кровью. «Для политической борьбы нужна сила, и если с правящей стороны сила приняла материальную форму, то с другой она должна быть нравственной». Он был глубоко убежден, что в гражданской жизни нравственная сила может почти всегда если и не одолеть силу материальную, то по крайней мере сдерживать ее в рамках, обеспечивающих свободу и права граждан. Луи Блан говорил о нем: «Все системы насилий были противны ему; американские теории нравилась ему именно всем тем, что они предоставляют свободе личности и достоинству человеческому... Хотя империя соблазняла его со стороны своей славы, но он постоянно возмущался против наглости организованной силы, и находил какое-то высокомерное наслаждение в нападениях на военных, которые проводили свою жизнь при дворе, и которых он на энергичном языке своем называл ”саблезвонами”». За каждое слово сказанное в печати Каррель был готов отвечать и своей свободой и своей жизнью. Он был по детски честен. Когда же он менял свои убеждения, то ни один человек не сомневался что здесь не было личных видов, а лишь польза делу, как он его понимал.

В конце 1829 года Каррель, которого не удовлетворяли, существующие оппозиционные газеты, вместе с Минье и Тьером основывает знаменитый «National». Первый номер вышел третьего января 1830 года с передовицей Тьера, а уже в феврале газета подверглась штрафу, покрытому общественной подпиской. Соредакторы условились, что каждый из них будет редактировать журнал поочередно в течении года. Тьер, как старший, начал заведовать журналом первый. Каррелю здесь было немного работы, он ограничивался статьями на литературные темы, но через несколько месяцев вспыхнула июльская революция. Когда в июле 1830 года были обнародованы ордонансы, Каррель подписался под протестом журналистов, инициатива которого исходила из редакции «National и участвовал в борьбе против Карла Х. Д’Аршиак в своих записках вспоминает: «Я хорошо запомнил облик Армана Карреля по июльским дням 1830 года, когда он обращал сокрушительную речь к народу с высоты балкона разгромленной редакции “National”». Луи Блан, отличавшийся талантом давать точные характеристики, так описывает поведение Карреля в эти бурные дни: «Среди наиболее замечательных писателей того времени был один с стройным станом, отрывистыми, но благородными движениями и с большим лбом мыслителя. Он был солдатом. При первом шуме пальбы он грустно покачал головой, затем без оружия с одной черной тросточкой в руке пошел городом, не обращая внимания на свистящие вокруг него пули, презирая смерть, не ища в тоже время побед. Этот человек, которому суждено было сыграть знаменитую и несчастную роль, был тогда мало известен: он назывался Арман Каррель. “Есть ли у вас хоть один батальон?” спрашивал он беспрестанно у своих более оптимистичных друзей. Утром 28-го он проходил по бульвару с Этьеном Араго, который проявлял много пылу. «Посмотрите, - сказал Каррель, указывая на человека, смазывавшего свои сапоги маслом из разбитого фонаря, - вот народ, вот Париж! Легкомыслие..., беззаботность..., удовлетворение своих маленьких нужд с помощью того, что олицетворяют собой крупные события...». Каррель был поражен поведением народа в Париже во время революции. 30 июля, в самый разгар битвы, он высказывает и поклонение и удивление народом. Он требует избирательно права, народу который до этого был обречен на политическое рабство, а 21 сентября он пишет: «Революция 1830 года освободила низшие классы, как революция 1789 года освободила средний класс».

После революции Каррель был послан в западные департаменты с поручением от нового правительства. Во время своего отсутствия в Париже он был назначен префектом в Кантале, но он, не без чувства оскорбленного самолюбия, отказался. Впоследствии Каррель говорил, что если бы ему предложили полк, то он соблазнился бы. Гизо, министр от которого зависели назначения, по этому поводу сказал: «Каррель был честолюбивый человек, который бы желал сразу очутиться на вершине лестницы и который был бы там, вероятно совершенно на месте, но не допускал необходимости взбираться на нее с некоторым трудом и по ступеням».

Тьер и Минье получили должности в администрации, и Каррель стал полновластным редактором журнала. Первое время «National» стоял на стороне Луи-Филиппа, и Тьер даже хотел сделать ее органом министерства, но Каррель воспротивился этому. Первоначально и он сам благоволил новому кабинету, считая что различие между ним и либералами только во внешних приемах, но факты открывают ему глаза. Лафайет оставлен в тени, Казимир Перье загораживает путь партиям Неудовольствие Карреля растет. В январе 1832 году он уже говорит о республике и доказывает, что «установление этого порядка возможно даже в такой стране, где Конвент и Террор оставили еще столь свежие воспоминания, которые так легко можно эксплуатировать». С этого момента он рвет со старыми друзьями и ставит в пример республики США. Каррель также поклоняется Бонапарту, но не как императору, а как избранному первому консулу. С 1832 года журнал окончательна переходит в оппозицию и делается органом республиканской партии.

Министерство Перье пыталось ввести обычай арестовывать литераторов до суда на основании вольного толковая закона о flagrant delit. Каррель написал статью где доказывал незаконность этой меры и заявлял, что если бы ее вздумали применить к нему, то он бы стал сопротивляться силой. «Жизнь человека, убитого где-нибудь из-за угла во время беспорядков уличной свалки, стоит не много; но жизнь честного человека, который, сопротивляясь во имя закона, был бы убит сибрами господина Перье – стоила бы очень много: кровь его взывала бы к мщению... Подобные аресты беззаконны и всякий писатель, проникнутый гражданским достоинством, противопоставит закон беззаконию и силу силе: это обязанность каждого, а там пусть будет, что будет». Статья была подписана полным именем. Министерство не решилось на арест Карреля, правительство прекрасно знало, что он может встретить с пистолетом в руке всякого представителя режима, насилующего закон.

Каррель выдержал с 1832 по 1836 беспрестанную борьбу во имя всех видов свобод индивидуальной, свободы печати, свободы суждений – платил штрафами и даже тюрьмой. Он отворачивался от бывших друзей демократов, которые стали сторонниками «сильной власти». Для него выше всего стояла свобода. Он был самым доблестным защитником индивидуализма в XIX веке. Сторонники монархии возражали Каррелю, что если бы во Франции была республика, то он так же бы защищал власть против них, как они сейчас защищают ее от него. Каррель отвечал с искренностью, в корой никто не сомневался: «Если бы мне дали завтра на выбор республику без свободы суждений , и монархию с половинной свободой, я предпочел бы вторую комбинацию, как представляющую больше гарантий, чем первая».

Луи Блан так пишет об этом периоде жизни Карреля: «Письменная война, которую он объявил власти, несмотря на все опасности свои, поддерживала только его отвагу и обольщала тревожность его желаний. Часто вынужденный тушить в друзьях своих тот самый огонь, который сжигал его самого, он попеременно то воодушевлялся, то падал духом в этой внутренней борьбе и негодовал на собственную трезвость с которой не могла мириться страсть... Но надо сказать, что когда дело, которого он советовал не начинать, было проиграно, он становился на сторону побежденных без всяких ограничений и без всякой уклончивости. Это геройское противоречие составляет неизбежную слабость великих сердец».

Каррель не думал, что все уже сказано, когда ссылаются на принцип свободы труда или выставляют правило «laissez faire, laissez passer». Его также не соблазняли социалистические системы, расцвет которых он видел вокруг себя. Он боролся с идеей государства как единственного собственника и единственного производителя. Он думал, что прогресс идей и нравов приведет к постепенному распространению мелкой собственности, но при одном условии – кредитом могут пользоваться все работники. «Теперь неравенство между теми, кто работает, образуется только их собственностью или неспособностью пользоваться кредитом. Это различие и должно исчезнуть. Светлые умы, благородные души, друзья свободы, думающие, что свобода никогда не существовала бы во Франции, без самоотвержения народных классов, стремятся открыть лучший способ кредита для поденных работников. Вот положительное применение принципа равенства, провозглашенного в 1879 году».

Каррель оказался в трудном положении. С одной стороны он был противником заговоров и насилия, а с другой все восстания правительство предписывало его прямому влиянию. Покушение Фиески на короля привело даже к его аресту. Процессам против «National» не было конца. Однажды Каррель сам решил вести защиту, имел успех и послал всех адвокатов к черту, не прибегая более к их услугам. Один раз «National» был предан суду палаты Перов за статью о процессе апрельских подсудимых. Руан директор газеты был ответчиком, а Каррель защищал его. Во время речи он вышел из обзора фактов, касающихся дела и обратился к истории палаты, в одно мгновенье из адвоката превратившись в обвинителя. Речь его, постоянно усилившаяся, коснулась имени маршала Нея. «Перед этим именем я останавливаюсь из уважения к славной и грустной памяти. Не мое дело говорить, что было легче узаконить – смертный приговор или пересмотр несправедливого процесса: время высказало уже свое мнение. Судьи больше нуждаются теперь в восстановлении доброго имени, нежели жертва». Президент прервал Карреля и сказал: «Вы говорите перед палатой Перов. Здесь есть судьи маршала Нея; ваши слова могут быть сочтены за оскорбление! Вы можете быть привлечены к суду на основании того же закона, что и господин Руан за статью». Каррель ответил твердым голосом: «Если из числа членов, вотировавших казнь маршала Нея и находящихся в этом собрании, есть хоть один, которому слова мои покажутся оскорбительными, пусть он сделает предложение против меня, пусть обвинит меня перед палатой: я явлюсь к ответу; я буду гордиться тем, что окажусь первым человеком поколения 1830 года, который явится протестовать здесь от имени целой негодующей Франции, против этого отвратительного убийства». Тут один из Перов, генерал Эксельманс вскрикнул «Я разделяю мнение адвоката. Да, приговор над маршалом Неем был политическим убийством. Я говорю это!». Твердость и честность спасли Карреля от нового процесса.

Каррель защищал себя и газету не только в судах но и на дуэли. Он был убежден, что ничего не дает такой пищи и силы политической вражде, как безнаказанность гнусных и лживых обвинений. Все его дуэли не были необходимостью, носили оттенок браварства и были вызваны им самим. Так заключение герцогини Беррийской породило несколько шуток в журналах, на которые карлисты отвечали угрозами. Каррель объявил, что они найдут в «National» столько противников, сколько пожелают. Они прислали ему список из десяти имен. Каррель выбрал некоего Ру-Лабори, человека случайного и ему не известного. Оба противника были ранены, и сам Каррель едва не умер. Дуэль эта далеко не первая происходила в 1833 году. Каррель со всех сторон получал письма с сожалениями и утешениями. Тогда он задумался над принятой системой, жизнь его получила цену для других, для общественного дела, и он обещал впредь не производить дуэлей. Но через три года он забыл о своем решении.

В 1836 явилось несколько компаний решивших издавать газеты по заниженным ценам (40 франков вместо 80-ти). Одной была «Le Presse» основанная Эмилем Жирарденом. Суть революции в периодике, совершенной Жирарденом, заключалась в том, что он, уменьшив цену, получал недостающие деньги за счет рекламы, а чтобы увеличить потенциальную аудиторию, поделил свою газету пополам. В первой половине печатались политические и международные новости, как и во всех остальных политических газетах, а вторая была полностью посвящена беллетристике. Республиканский «Bon Sens» разобрал объявление Жирардена, весьма нахально отзывавшегося о других газетах. Жирарден начал судебный процесс против автора за диффамацию. Каррель, не вмешивавшийся до тех пор, по просьбе автора статьи напечатал накануне суда заметку об этом процессе, где выразил уверенность в оправдании журналиста. Он обвинил Эмиля Жирардена в попытке прибегнуть к Сентябрьским законам, направленным против свободы печати, вместо того чтобы действовать своим пером и словом. Жирарден отвечал длинной статьей в которой говорилось между прочим: «Мы покажем сколько денег стоили “Bon Sens”, “National” и “Temps” своим акционерам; подведем счет этих журналов, так как они заботятся о наших счетах; в данных для этого у нас недостатка не будет, точно также как не было бы недостатка в материалах для биографий некоторых из редакторов этих газет, если бы нам пришлось когда-нибудь писать эти биографии. Мы в этом случае обещаем строго держаться почвы фактов. Нам никому не пришлось бы предсказывать банкротств; достаточно было бы собрать сведения в коммерческом суде о совершившихся уже банкротствах».У Карреля никогда не было дел в коммерческом суде, и намеки относились не к нему, но он вызвал Жирардена на дуэль.

22 июля в семь часов утра противники встретились в Венсенском лесу. Каррель подошел к Жирардену и сказал: «Итак, месье, вы пригрозили мне публикацией моей биографии; если судьба и оружие от меня отвернутся, можете опубликовать эту биографию, но, если вы будете объективны, то ни в моей частной жизни, ни в жизни политической не найдете ничего бесчестного, не так ли?». Жирарден ответил утвердительно. Вооруженные двумя Ле-Пажами, они сражались на сорока шагах расстояния, с правом для каждого пройти десять шагов до барьера. По сигналу только Арман Каррель стал приближаться к черте быстрым твердым шагом, выстрелив на ходу и слегка задев бедро своего противника. Жирарден, прошедший от силы три шага, немедленно выстрелил в ответ и тяжело ранил Карреля в правый бок. Перса, тот самый автор статьи, которому на следующий день грозил суд, заплакал, и Каррель сказал ему: «Не плачьте мой добрый Перса, вот пуля, которая вас оправдала!». Карреля понесли на руках к его другу по Сен-Сирской школе Пейра. Когда они поравнялись с Жирарденом, Каррель спросил того не больно ли ему. Увидев Пейра, Карралеь сказал тому: «А это вы Пейра! Видите, старые приятели встречаются даже если жизнь развела их. Теперь я знаю где вы живете и буду заходить к вам». Сильные боли мучили Карреля, но он оставался абсолютно спокоен, хотя у него не было ни малейших иллюзий относительно раны. Он даже сказал, чтобы его сразу отнесли на кладбище, и «Ни каких попов и церквей!»

Здесь он лежал несколько дней, окруженный своими друзьями, которые напряженно ловили последние слова этой великой души: «В моей стране я стал объектом ненависти, испытываемой к партии и идеям, одним из преданных защитников которых я являюсь. Все мои действия становятся поводом для обвинения, все слова мои искажаются, вторгаются даже в мою частную жизнь… меня преследовали в кулуарах лживых судов, загнали в тупик… Но, может быть, Франция запомнит меня...». Когда казалось, что он забылся или заснул, он вдруг слабым голосом позвал де Фоя, Мануэля и Бенжамена Констана. Последними словами его были: «Франция! Республика! Друг! Свобода!».

Общественное мнение было взбудоражено. Похороны Карреля явились молчаливой манифестацией всех лучших представителей литературы и науки. На погребение явились Шатобриан, Беранже, Араго. Рабочие, городская беднота и студенчество провожали знаменитого публициста. Более десяти тысяч человек собралось на кладбище Сен-Манде. Среди толпы, шедшей за гробом, выделялся один человек. Он шел с поникшей головой, и казалось, старался, чтобы его не заметили. Звали его Александр Дюма. Он был близок с Каррелем и разделял его взгляды, но с другой стороны именно он сотрудничал с «Le Presse» Жирардена, заполняя вторую беллетристическую половину своими рассказами по франку за строчку. Дюма заметили, и даже появились слухи, что тот отказался от сотрудничества с Жирарденом. Тяжелый выбор между честью и деньгами, Дюма конечно же выбрал последнее, и уже 28 июля газета Эмиля Жирардена с гордостью смогла объявить: «Господин Александр Дюма в ближайшее время пришлет нам новые исторические статьи, которые он обязался поставлять нам четыре раза в месяц».

Между тем новость о дуэли дошла до Петербурга. Пушкин чрезвычайно заинтересовался этим делом и попросил французского посланца Д’Аршиака рассказать ему подробности. Когда последний назвал дуэли средневековым предрассудком, Пушкин прервал его: «Не говорите так, бывают случаи, когда поединки неизбежны. Дуэль свидетельствует о мужестве, о бодрости, о веселье духа. Арман Каррель поступил честно и смело. Он погиб не как литератор и журналист, а как боец и герой!».

Во Франции его статьи изданы в пяти больших томах. В России Николай Тибелин предпринял попытку издать сочинения Армана Карреля в трех томах. Первый том должен был содержать обе части «Истории контрреволюции», а два последующих публицистические и исторические статьи. Однако с самого начала дело не заладилось. Наборщик, увидев незнакомое в то время для русского уха слово, вскрикнул: «Революция! Да еще и Контр! Это не пройдет цензуру!». Ему казалось что контрреволюция, это революция в квадрате. Однако первый том все же вышел без затруднений, а вот второй, уже напечатанный был запрещен и изъят из магазинов. Сейчас он является библиографической редкостью. О третьем томе речь уже естественно не шла. Нужно сказать, что Тибелин вообще несчастливый издатель. Власти также рассыпали набор второй части третьего тома «Истории литературы» Геттнера, благодаря чему я лишился его статьи о Виланде. Ну а кроме трех томов Геттнера, у меня есть всего один том Карреля, со слабой надеждой добыть и второй.

1. Арман Каррель «История Конр-революции в Англии» С.-Пб. 1866

Вряд ли приходится ждать нового издания сочинений Армана Карреля на русском языке, что жаль. Каррель был и историком, и публицистом, но в первую очередь журналистом. А в наше время когда приходится выбирать между продажной или плохой и скучной журналистикой, хороший пример не помешал бы. Каррель заслужил крупную литературную репутацию, опирающуюся только на газетные статьи, куда он вкладывал всю свою силу мысли и дарование писателя. Его статья - это продуманное произведение на 9-12 станиц. Рассуждение сжато, доктрина серьезна, язык тверд, полон силы и лишен книжного характера. Каррель видел в литературе только средство, у него не было других, и он никогда не писал ради самой только литературы. Его цель – жить и действовать. Он говорил, что для него образец в литературе – человек действия, Цезарь в «Записках», Наполеон в «Мемуарах», с которым у него много общего. После революции, когда цензура немного ослабла Каррель стал говорить так смело, как ни один француз. Он превратился в рупор республиканской партии и настолько ассоциировался с газетой, что нельзя было отделить Армана Карреля от «National». Луи Блан писал о нем: «В целой личности Карреля было что-то рыцарское. Покачивание его походки, его резкий жест, его привычки, отличавшиеся каким-то мужественным изяществом, некоторая резкость черт лица и энергия взгляда – принадлежали скорее военному, чем литератору... Полный мягкости и доверия в близких сношениях, Каррель казался в общественной жизни повелительным и самовластным. Как писатель, он отличался не столько блеском своего стиля, сколько его рельефностью, не столько его живостью, сколько его силой; оружием презрения он владел самым неподражаемым образом; он не критиковал своих противников, он карал их... Он был рожден главою партии, главою школы он не мог бы сделаться... Последователь Вольтера прежде всего, он казалось не заботился о том, чтобы занять место в истории инициативою мысли; но когда глазам его являлась истина, которой он не знал ранее, он тотчас же и весь отдавался ей, - потому что любовь к прогрессу была в нем непреодолима и скромность его была полна отваги. Неспособный однако пожертвовать тщеславной жажде популярности тем, что было умеренного в его приемах, он имел на свою партию влияние только как ум гордый, как талант всеми признанный и честный».

На его могиле по подписке была поставлена статуя, работы известного скульптора Давида Анжерского, но сам Каррель писал: «Смерть кажется участью естественной и желанной для доброго имени, что достигло поры упадка; она возвышает тех, кто не может более идти к вершине. Воображение берёт на себя роль скульптора, создавая статую, лишь задуманную в действительности, и придаёт ей колоссальный размер».
_________________
Vitam impendere vero
Профиль
 Ответить с цитатой
cwichen



07.10.2013 18:42    

Имею интерес задать вам вопрос, господин Фендер. Вы читаете Вольтера, Филдинга и Маккиавелли. Вероятно, в подлинниках. Вы полагаете себя интеллектуалом. Но одновременно в вас живет мелкий неуживчивый и завистливый мещанин. Это видно по многочисленным вашим постам в интернете. В вас кроется некая экзистенциальная тайна. С одной стороны, вы знаток Аристотеля, а с другой-мелкий склочник. Как стал возможен столь удивительный дуализм? И еще один вопрос: на что вы живете в Израиле и имеете столь шикарную библиотеку? Папа-фотограф помогает?
Профиль
 Ответить с цитатой
Ljudmila Kuzovatova Mutte



07.10.2013 18:57    

Оплескандыр дочитал только до 4 страницы и запутался в письмах и кликухах. Правильно, эту мутотень осилит не каждый, а здоровье то на седьмом десятке только у нашего Влодимера железное. Новопассит лучше принимайте чем пнз читать.
Профиль
 Ответить с цитатой
cwichen



08.10.2013 8:25    

Мы, госпожа Pizdovatova, с некоторых пор увлечены творчеством вашего приятеля Швондера, оставившего родину в трудную для нее минуту. И производим некоторые полезные вычисления. Нам теперь успокаиваться нельзя.
Профиль
 Ответить с цитатой
Показать сообщения:   
 Новая тема    Ответить
На страницу Пред.  1, 2, 3 ... , 9, 10, 11  След.
Страница 10 из 11

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Дизайн: "НТВ-Дизайн"
Реклама: info@pnz.ru
Rambler's Top100

Авто в Пензе

Rambler's Top100 TopList